Андрей Левицкий 
Новый выбор оружия

Апокалипсис-СТ – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6691346
«Андрей Левицкий. Я – сталкер. Новый выбор оружия»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-084028-1
Аннотация

В Зоне нет никого, кто не слышал бы о легендарном Картографе. Он знает тайные тропы и понимает Зону, как никто другой, потому его карты дороже золота. Химику и Пригоршне улыбнулась удача: им досталось его творение, и они решают идти к полю артефактов, не догадываясь о том, что покусились на тайну, которая интересует слишком многих. И снова они преодолевают аномалии, какие раньше и в страшном сне не приснились бы, сражаются с неизвестными мутантами и противостоят могущественным врагам, желающим заполучить карту и прикоснуться к сердцу Зоны. Теперь им нельзя отступать: на кону не только их собственные жизни, но и судьба Мира Сталкеров.
Хрупкое равновесие нарушено… Какой будет цена победы?

Андрей Левицкий
Я – сталкер. Новый выбор оружия

Издательство признательно Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к кинофильму А. Тарковского «Сталкер».
Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Глава 1

– Хорошо в Зоне летом, – пробормотал Пригоршня и повел стволом М-4 из стороны в сторону.
От цветочной поляны разило неприятностями. Мы лежали на невысоком холме, поросшем травой, яркой, какая бывает только в мае. Было тихо, только какие-то птицы пересвистывались в прозрачном небе, да жужжали насекомые. Пригоршня предпочитал рассматривать идиллию в коллиматорный прицел штурмовой винтовки, а я то и дело поглядывал на свой ПДА.
Поляна внизу ничем не отличалась от такой же где-нибудь в Подмосковье: лютики-цветочки, шмели и прочие насекомые, воздух наполнен теплыми ароматами. И отчетливым запахом больших проблем.
Я всегда это чувствовал на расстоянии, потому и выжил в Зоне, а уж после крайнего ее Изменения моя интуиция и способность предугадывать аномалии достигли прямо таки небывалой силы. Теперь нас с Пригоршней можно было назвать самыми везучими сталкерами – любимчиками Зоны. Правда, на финансовую сторону удача не распространялась – рынок еще не стабилизировался, покупатели не разобрались с новыми артефактами (а как тут разберешься, если каждый день – что-то неисследованное попадается), и заказов было мало.
Текущий, например, меня ошарашил. Предмет, за которым охотились мы с Пригоршней, был, мягко говоря, странен, а вообще – не особо кому нужен.
– Чуешь что-нибудь, Химик? – Друг сдвинул ковбойскую шляпу на затылок, чтобы не мешала.
– Гадость там какая-то психотронная.
– Психо-чего?
– Психотронная, – пояснил я, – на мозги давить будет.
– Как контролер?
– Вроде того, только не мутант, а аномалия.
– Не было бабе заботы, купила баба порося. Говорил: давай откажемся.
Вообще хороших аномалий не бывает, но те, что «давят на мозги», сталкеры не любят особенно.
– Можно обойти, но только мне кажется, этот «ластик» где-то в ней, внутри.
Пригоршня отложил винтовку, перекатился на спину и потянулся, хрустнув суставами. Мы были в пути уже трое суток, и только сейчас наткнулись на подходящую аномалию. Сам я «ластики» еще не находил, только слышал о них – стирают эмоции, будто высасывают. Зачем нужно, кому нужно – непонятно. Ан нет, пригодилось. Заказчик сказал – для больной дочери.
Чем дольше я смотрел на поляну, тем неприятнее становилось. Такое чувство, что поблизости, в плюс ко всем прелестям, бродит контролер, а во что превратились контролеры после Изменения, я пока не знал, и знать не хотел. Вообще эта тварь открытых мест не любит, предпочитает подземелья и развалины, но… Вот то-то и оно. Изменение не расширило Зону на весь мир, как мы думали, но прошлось по ней основательно, перекроив и переиначив.
– А мне все-таки кажется, контролер, – будто прочитал мои мысли Пригоршня.
– Да откуда бы…
И тут контролер выскочил из жизнерадостных березок в дальнем конце поляны. Расстояние давало нам некоторое преимущество, издалека мутант-телепат не мог дотянуться и нанести пси-удар. Выглядел он обычно для их племени: непропорционально большая голова в язвах, штаны свисают лохмотьями, торс обмотан грязными, изорванными бинтами. Тварь двигалась рывками, но не по прямой, а огибая невидимую аномалию.
Чертыхаясь, Пригоршня потянулся за винтовкой, которую отложил в сторону. За это время контролер успел довольно значительно приблизиться и увидеть нас, а я – прицелиться и дать короткую очередь в три выстрела. Увы, в тот момент, когда давил на спусковой крючок, почувствовал полуобморочную слабость, и рука дрогнула, я промазал: контролер «дотянулся».
Вот и первый сюрприз от этих телепатов: увеличена зона поражения. Плохо! Но хорошо, что пока еще слишком далеко от него до меня, чтобы нанести удар в полную силу, иначе я бы валялся, подыхая от головной боли.
Пригоршня вскинул М-4… И опустил. Слишком близко. Чтобы сбить прицел, контролеру не понадобится даже «отпускать» меня. Я достаточно долго знал напарника и понял, что он собирается делать. И решил помочь, оттянуть внимание мутанта на себя. Превозмогая слабость и дурноту, снова выстрелил… и снова – «в молоко».
Пригоршня поднялся и, отбросив оружие, из которого сейчас просто не мог прицельно выстрелить в мутанта, кинулся навстречу контролеру.
С реакцией у того было туговато. Проще говоря, контролер – тормоз. Решительные и, главное, быстрые действия сбивают его с толку. Тварь закрутила огромной башкой, ослабив контроль надо мной. Правильно, милый, расслабься! Еще немного, и, подчинив меня окончательно, контролер вполне способен был заставить вольного сталкера Химика выстрелить не в него, а в вольного сталкера Пригоршню…
Бывший десантник уже был у цели. Шляпа свалилась с его головы, когда Пригоршня налетел на мутанта. Я поспешно опустил винтовку: не хватало еще попасть в напарника!
Пригоршня пнул контролера в живот, тот упал на спину, перекувыркнулся и вскочил с неожиданным проворством. Вот и второй, значит, сюрприз. До Изменения даже я «сделал» бы контролера в рукопашной схватке, что уж говорить о Пригоршне. Напарник был в опасной близости от телепата, и я снова выстрелил намеренно в сторону, но достаточно близко, чтобы контролер занервничал и вспомнил обо мне. Тварь обернулась, я встретился с нею взглядом – это было похоже на удар в глаз, вспышка ослепительно-белого света, боль, брызнувшие слезы. На несколько мгновений полностью потерял ориентацию.
Это почти сразу прошло – контролер отпустил – и, проморгавшись, я понял, почему.
Пригоршня вошел-таки с ним в близкий контакт. Прихватив одной рукой за загривок, второй он навешивал контролеру размеренные удары снизу вверх, в челюсть. Затем перехватил мутанта обеими руками, буквально повис на нем и врезал коленом в живот. Контролер бормотал и подвывал, пытаясь закрыться от ударов.
– Уходи, – донеслось до меня, – уходи.
– Не! Уйду! Сдохни! – каждый выдох Пригоршни сопровождался новым ударом.
Я практически оклемался: сейчас контролер не мог дотянуться до чужого сознания, ему бы свое удержать.
Пригоршня, не отпуская мутанта, с силой развернулся, закрутив контролера, и направил его в центр поляны, разжав руки. Контролер, согнувшись, пробежал несколько шагов и замер. Движения его стали замедленными, скованными. Пригоршня рванул было следом…
– Стой!!! – заорал я.
Напарник замер. Зона быстро учит слушаться коротких приказов и дельных советов, а недоверчивые погибают. Пригоршня же был опытным сталкером, крутым, как хорошо сваренное яйцо, бывалым, как старый башмак, и тертым, как терка.
Подобрав его винтовку, я спустился с холма.
– Где моя шляпа? – спросил Пригоршня, не отводя взгляда от контролера.
Мутант топтался на месте, схватившись за голову, жалобно подвывал. Я вернулся и поднял шляпу, нахлобучил на голову напарника. Пригоршня часто дышал – еще не отошел после схватки.
– Эк его…
– А ты за ним сунуться хотел, – напомнил я. – Он в самом центре аномалии. Интересно, что она, делает когда разрядится?
– Не знаю, что делает, но плющит бедолагу не по-мутантски.
– Ты его пожалей, пожалей, тоже мне, гуманист выискался. Гринпис камуфляжный, общество защиты мутантов.
– Давай, не стесняйся, обзывайся. Между прочим, пока ты солнечные ванны принимал, я работал.
– Ну, каждому – свое. Кто-то головой работает, думает, а кто-то головой бьет и в нее ест.
Пригоршня лишь зыркнул в ответ, давая понять: шутить не расположен. Перебрасываться фразочками разной степени остроумности мы могли бесконечно, но пора было что-то делать с контролером и аномалией.
Последняя все еще внушала беспокойство – кажется, она не разрядилась. Осторожно, чтобы не вляпаться, я обошел ее кругом, двигаясь по краю поляны. При этом я интенсивно… не знаю, как это назвать: принюхивался? присматривался? Короче, всеми пятью основными и сколькими-то дополнительными чувствами пытался понять, что перед нами.
Контролеру было плохо. Сочувствия у меня он не вызывал, только любопытство. Обычно агрессивная тварь выглядела утратившей смысл существования, моральные ориентиры и внутренний нравственный закон. Волны уныния и апатии расходились от контролера, как круги от брошенного в воду камня.
И причиной этого была неизвестная аномалия.
– Ну как? – поинтересовался Пригоршня.
– Я туда не хочу, – сообщил я, – и ты туда не хочешь. И он там быть не хочет, а приходится. Сдается мне, Пригоршня, «ластик» все-таки внутри этой дряни. Только нужно ее дезактивировать.
– Есть идеи, как это сделать?
– Есть предположения, что контролера аномалии недостаточно, потому что контролер не совсем разумен. Нужно засунуть туда кого-то поразумнее.
– Вот ты и лезь! – обрадовался Пригоршня. – Ты же сам говорил: работаешь головой. Употреби, значит, могучий разум во благо!
– Мне туда нельзя. Я склонен к рефлексии. А ты даже слова такого не знаешь, поэтому давай, выручай контролера, раз уж ему сочувствуешь.
– Не понял.
– Ну вот видишь! Топай, говорю, в аномалию. Ежу ясно, она не смертельна. Потоскуешь немного, потом я тебя вытащу.
– А как вытащишь?
– Что-нибудь придумаю, – «успокоил» я друга.
В нашем деле оптимизм – на втором по главности месте после осторожности и предусмотрительности. Не знаешь, что делать – положись на «авось» и верь в лучшее. Я надеялся, что Пригоршня не утратит разум. На случай, если все-таки это случится, мы решили обвязать его веревкой, длинный конец которой я буду держать. Выдерну.
– Нож оставь, – посоветовал я Пригоршне, – вообще, разоружись. Суициднешь еще.
– Вот это слово я знаю, – мрачно сообщил друг, разоружаясь и складывая ножи, пистолет, куботан и прочие мелочи на траву, – и оно мне не нравится.
Опоясавшись, как альпинист, и сдвинув шляпу на левый глаз, Пригоршня двинулся вперед. Я стоял в нескольких шагах от начала аномалии и раздумывал, не пристрелить ли контролера. Пока что рано: может быть, он все-таки оттягивает часть мощности. Но если проявит агрессию, сделаю это с удовольствием. Конец веревки лежал у моих ног.
Шаг, еще шаг. Пригоршня ссутулился и обхватил себя за плечи. На меня он не оборачивался.
Черт, если уж его так прибило… Он добрел почти до контролера, не обратившего на недавнего врага никакого внимания, и обернулся ко мне. Взгляд у друга был пустой, лицо исказила гримаса страдания.
– Найди артефакт! – крикнул я.
Ни тени осмысленности на лице.
– Арт! «Ластик»! Ну же, дружище!!!
Пригоршня мотнул головой, сообщил, что «ему это не нравится» и опустился на четвереньки. Я запаниковал. А ну как аномалия оказала губительное воздействие на крепкий, но не сильно развитый разум сталкера?! И теперь он всегда будет передвигаться на четвереньках? Что я буду делать с этим домашним животным?
Страхи оказались напрасными: Пригоршня шарил в траве, что-то искал. Через пару минут пыхтения он снова поднялся, сжимая в руке губку. Теперь выражение лица у Пригоршни было совсем странным: расслабленным, как в баре после третьей кружки пива. Спокойная улыбочка, прикрытые глаза.
– Уходи! – скомандовал я. – Пригоршня, возвращайся!
Все чувства буквально кричали об опасности. Я нагнулся, чтобы поднять веревку и дернуть…
Аномалия перестала действовать.
Контролер пришел в себя и бросился на Никиту. А тот по-прежнему улыбался и сжимал зеленую губку. И оружия у него при себе не было.
Контролер не стал (или не смог) пользоваться телепатией. Весил мутант прилично – думаю, под девяносто кило, и, налетев на сталкера, сшиб его с ног. Борьба в партере явно не была его сильной стороной, но Пригоршня не сопротивлялся – упал, раскинув руки, словно пулей сраженный. И все с той же улыбкой.
Признаюсь, я растерялся. Никогда еще не приходила мысль, что Пригоршня может сойти с ума. Он всегда готов действовать, и хук с правой явно опережает скорость его мысли. Пригоршня сперва бьет, потом прикидывает, а надо ли было.
Мутант взвыл и принялся молотить его кулаками – безо всякой системы, но точно больно и опасно. Пригоршня дергался, но не сопротивлялся.
Стрелять было рискованно.
Выхватив нож, я бросился на помощь. Время растянулось, казалось, будто я двигаюсь в киселе кошмарного сна и не успею… Медленно-медленно я добежал до дерущихся. Медленно поднял руку. Медленно вогнал нож мутанту в шею – сбоку, где проходит сонная артерия. Анатомия у контролеров почти человеческая. Когда я выдернул нож, из шеи забил фонтан крови. Глянцевая, молодая трава, улыбающийся Пригоршня (физиономия его украсилась несколькими синяками, а из носа шла кровь) – все оказалось залитым красным. Я ударил еще раз и ногой спихнул контролера с напарника.
Мутант попытался отползти, зажимая шею, но силы быстро покинули его, он затих в паре метров от нас.
Пригоршня на происходящее почти не отреагировал, так, слегка скосил глаза в мою сторону.
Губка была у него в левой руке, и теперь я не сомневался, что это – «ластик», артефакт, стирающий эмоции. Видимо, еще и оглушающий человека. Первым делом подхватил Пригоршню под мышки и отволок к холму, подальше от притихшей аномалии – не факт, что она не включится заново. И только потом подробно рассмотрел находку.
«Ластик» был неровным, округлым, с некрупный апельсин размером, и, вроде, губчатая поверхность его слегка пульсировала. Брать голыми руками я не рискнул – вернулся на холм за рюкзаками, вытащил перчатки и контейнер, щипцы. Пригоршня не сопротивлялся, и щипцами я довольно быстро вынул находку из его пальцев и переправил в контейнер. Захлопнул крышку. Сталкер глубоко вздохнул, сел, очумело потряс головой. Заметил банку с артом и дохлого контролера.
– Так, – мрачно сказал Пригоршня, ощупывая пострадавшее лицо. – Я не знаю, что это за наркота была, но больше я ее не хочу. А хочу кружку пива. Кажется, ты мне ее должен.
– Должен, – согласился я. – А клиент нам бабок должен. Но все это, друг мой, дня через три, когда мы доберемся до места встречи.

* * *

Встреча была назначена на три часа дня в новом баре «Люби гусей», который я мысленно окрестил гусятней. Он месяц назад открылся в окрестностях Любеча, мы с Пригоршней предпочитали «Жирного зомби», и там еще не были, но клиент настоял – мол, опасается за принесенные деньги, баснословную для него сумму, и не придет незнамо куда.
Ну, ничего, гуси так гуси. Заодно и место разведаем, нам этот бар кто только ни хвалил: что-де и готовят вкусно, и недорого, и пиво собственного производства великолепное, и девочки там работают ниче так.
«Гусятня» напоминала старинный сруб: небольшие окна со ставнями, еще не закопченная труба, флюгер в виде взмахнувшего крыльями гусака.
На бревенчатых ступенях курил Бурун – именно он сосватал нам клиента. Сами мы за стремные заказы не беремся, но в последнее время военсталы гайки закрутили, и работы поубавилось, что ударило по карману. К тому же Бурун, авторитетный, но не слишком удачливый сталкер, за клиента подписался: что-де мужик серьезный, горе у него, помочь надо.
Не знаю, что случилось с Буруном, но череп у него был странный – конусовидный, словно его хорошенько сдавили тисками. Бурун год назад здорово облучился, и все волосы выпали, теперь он без волос, даже ресниц и бровей нет. Завидев нас, сталкер водрузил на голову вязаную шапочку, помахал и улыбнулся. Зубы у него были крупные, как у лошади, выступающие вперед.
– Здорово, парни! – прокричал он. – Вы прямо в срок, а Антон Васильевич уже на месте, нервничает. Товар с вами?
Я постучал по контейнеру:
– Конечно, с собой, ты нас знаешь!
Заговорил Никита:
– Ну и дрянь. Знал бы ты, чего мы натерпелись…
Я легонько пихнул Пригоршню в бок, и он замолк. Истосковался, бедняга, по обществу за три дня.
Вслед за Буруном мы вошли в гусятню, где сигаретный дым смешивался с химическим запахом недавнего ремонта. Это был бар, какие в Зоне называют либеральными: не требовалось сдавать оружие при входе, охранников тоже не наблюдалось. Хозяин рассчитывал на благоразумие посетителей. Новенький, наверное, наивный.
А вообще тут было приятно: дубовые лакированные столы со скатертями из мешковины, массивные стулья, на стенах – рисунки: вот у входа прямо передо мной багряное небо во время выброса, чуть дальше – незнакомая болотистая местность, помойка, присыпанная снегом и черное пятно ворона.
С еле слышным треском рассекали воздух лопасти гигантского вентилятора, похожего на вертолетный винт, с них свисали длинные нити, закручивались в воздухе.
Столы располагались вдоль стен – десять штук, свободных четыре. Плюс барная стойка, за которой грустил бармен, медитируя на вентилятор, и три посетителя. Завидев нас, бармен подтянулся и придал лицу приветливое выражение. Странный тип, совсем не похожий на завсегдатаев Зоны: светловолосый, патлатый, в белой рубашке и кожаном жилете. Он напоминал студента художественного института.
– Химик, – прогудел Пригоршня. – Ты пиво обещал… Ооооо!
Проследив за направлением его взгляда, я заметил-таки между двумя мужиками за барной стойкой девушку – невысокую, миниатюрную, с каштановыми волосами, собранными на затылке в хвост. Девушка задумчиво смотрела на пивной бокал, ее напарники скучали. Того, что по правую руку от нее, я знал. Это был Патриот, чуть сдвинутый на жидомасонских заговорах парень арийской наружности, сталкер довольно удачливый, но слишком нервный. А вот второго, высокого узколицего мужика, видел впервые. Его веки напоминали мешки, и свисали на глаза, из-за чего лицо приобретало жалобно-флегматичное выражение. Сколько ему лет? Точно больше пятидесяти, таких в Зоне единицы.
– Никита, сначала дела, – шепнул я и зашагал к крайнему столику, где спиной к нам сидел клиент. Антон Васильевич узнавался по округлой розоватой плеши на темечке, прикрытой жидкими зачесанными набок волосами. Бурун уже сел к нему, и они повернулись.
– Ладно, – буркнул топающий позади Пригоршня.
Антон Васильевич занервничал, пересел в угол и вцепился в дорожную сумку. Выстрелил взглядом и отвел глаза, заерзал на стуле. Даже не офисный планктон – крыса кабинетная, трусливая. Пригоршня обрушился на стул, шмякнул шляпой по столу и воззрился на девушку. Я сел рядом с Никитой и отметил, что она прехорошенькая и даже камуфляж не скрывает достоинств ее фигуры. Ладно, грудь под курткой не видно, но ноги-то, ноги – от ушей, а у невысоких девушек такое бывает нечасто. Все, пропал Пригоршня.
– Здравствуйте, – проблеял Антон Васильевич и водрузил на нос старомодные очки.
Я молча поставил на стол вещмешок, откуда извлек контейнер с «ластиком» и положил перед клиентом, который воззрился на него с брезгливостью, как на дохлое насекомое.
– Вы посмотрите, посмотрите, – самодовольно проговорил Пригоршня, отрыл рот, но покосился на меня и смолк.
– Это не опасно? – клиент подвинул контейнер к себе, покрутил его, не понимая, что с ним делать.
– Только артефакт не трогайте! – возопил Пригоршня и аж подпрыгнул на месте. – Меня так накрыло, чуть сам себя не удавил. А потом отпустило, но голова отключилась, и спокойно стало…
– Давайте, помогу, – я забрал контейнер и нажал незаметную кнопку сбоку. – Только не прикасайтесь.
Это был не привычный трехсекционный контейнер в форме чемоданчика, а небольшой хромированный, вытянутой прямоугольной формы. Новейшая разработка: весит меньше, не так мешает на поясе. Когда знаешь, что возьмешь один артефакт – самое то.
Клиент вытаращился на явившийся взору «ластик». Взял себя в руки и спросил осторожно:
– Оно, точно, сработает?
– Еще как! – закивал Никита. – На себе попробовал. Вы только это… Нашу пригоршню нам того, – он выразительным жестом сгрёб воображаемые деньги со стола.
Кашлянув, деликатный Бурун проговорил:
– Пойду пиво закажу. Вам темное, как обычно?
– Ага, и мяса жареного, да побольше, – улыбнулся Пригоршня. – А то жрать охота.
– Мне тоже мяса, – бросил я и перевел взгляд со спины Буруна, удаляющегося к бармену, на Антона Васильевича.
– Понимаете, – прошептал клиент. – Моей единственной дочери шестнадцать лет, год назад она заболела. Маниакально-депрессивный психоз, – прочтя на лице Пригоршни недоумение, он объяснил: – Это когда жить становится так больно, что аж невыносимо. Если во время приступа дать ей «ластик», он заберет ее боль, и ей полегчает. Мне психиатр так объяснил.
Он потянулся к контейнеру и неожиданно для нас выхватил артефакт. Его невыразительное лицо вытянулось, из глаз брызнули слезы, он протяжно застонал, а потом затих, растянувшись на столе и пуская слюни. Пригоршня вскочил, перевернув стул, сдавил запястье клиента – его кулак разжался, и чуть посверкивающая губка «ластика» выпала в подставленный мной контейнер.
– Жить надоело? – воскликнул Бурун, нависший над нами с двумя кружками пива, одну поставил возле Пригоршни, вторую протянул мне. – Антон, тебя ж предупредили!
Клиент уперся локтями в стол, обхватил голову руками и покачал головой:
– Я должен был проверить, она ведь моя дочь!
– Проверил? – проговорил Пригоршня недобро. – Теперь деньги гони! Мы жизнью рисковали. Четыре штуки зеленых, как и договаривались.
Антон Васильевич хлюпнул носом, вытер слезы и промямлил:
– Очень опасная штука. Я другого ожидал – что она вылечит мою дочь, – он встал, вздернул подбородок. – Нет, я не хочу ее покупать.
– Что-о-о? – Пригоршня тоже встал, упершись кулаками в стол, навис над клиентом, тот икнул и плюхнулся на задницу.
– Тише вы. – Бурун обратился к клиенту: – Антон, так дела не делаются, ты меня подставляешь! Я рекомендовал тебя своим друзьям, они рисковали, потратили почти неделю…
– Да. – Пригоршня припечатал кулаком по столу. – Рисковали!
– Но я рассчитывал на другое, – клиент затрясся, на глаза навернулись слезы, губы задрожали.
Ярость Пригоршни передалась и мне, я отстранил пышущего гневом Никиту и сказал холодно:
– У нас был договор: мы тебе артефакт, ты нам – деньги, так? Так. Для каких он тебе целей, нам не интересно. Артефакт есть, дело за малым: деньги на стол!
– Нету никакого договора! – окрысился клиент. – Где он, написанный на бумаге, скрепленный подписями? Но ладно, – он потянул контейнер к себе. – Готов вам компенсировать неудобства и выплатить тысячу…
– Ах ты ж гнииида, – не сдержался Бурун и схватил клиента за грудки.
Воспользовавшись ситуацией, Пригоршня вырвал у него сумку – клиент заверещал. Тотчас рядом с нашим столиком будто материализовались четыре здоровенных лба в спортивных костюмах. Один из них пробасил:
– Прекратить безобразие!
Пригоршня возопил:
– Да очкарик нас на деньги кинул!
– Нас это не волнует. Выяснения отношений – на улице. Разберетесь – возвращайтесь. Таковы правила.
Пригоршня швырнул мне сумку, поднял клиента за грудки и понес к выходу, тот затих и даже не трепыхался. Мы с Буруном поспешили за ним, а то еще пришибет очкарика сгоряча, а смертоубийство нам ни к чему.
Посетители бара, разинув рты, проводили нас взглядами. Многих сталкеров я знал, они кивали одобрительно, а вот девушка за стойкой смотрела с плохо скрываемым пренебрежением. Встретившись со мной взглядом, она отвернулась.
На улице Пригоршня трепал клиента, легонько стукая его спиной о бревна бара. Жертва голосила и звала на помощь. Бурун высыпал содержимое сумки и пересчитывал деньги. Когда я вышел, он сплюнул и потряс купюрами:
– У него с собой только тысяча. Он рассчитывал взять артефакт за бесценок. Вы уж простите, я вам убытки компенсирую, но позже, сейчас у всех дела неважно.
– Убью! – взревел Пригоршня – клиент втянул голову в плечи.
И что теперь делать? Денег нет, ресурсов израсходовано ровно на вырученные деньги, в карманах пусто, заказ оказался гнилым. Убивать теперь Васильича? Хочется, но нельзя. Одно дело, когда человек в аномалии гибнет, другое, когда его убивают на глазах у десятка свидетелей. Это здесь закон почти не действует, но когда-нибудь нам придется покинуть Зону. Да и за Борзым, который мочил людей без разбора, целая делегация явилась, теперь мотает срок. За Бельмастого вообще награду обещали, целый месяц его ловили охотники за головами, но Зона шельму метит, и он сгинул в какой-то из аномалий.
– Остынь, Никита, – я похлопал его по плечу. – Не марайся в дерьме. Этому товарищу теперь путь в Зону заказан.
Поднял паспорт, пролистал до страницы, где отмечались дети. Там было пусто. Вот тебе и доченька-шизофреничка. Наверняка хотел подсидеть начальника или более удачливому соседу подгадить. А может, он врач-психиатр, и ему «ластик» нужен для опытов. Подливать масло в огонь я не стал, разорвал паспорт и бросил в траву.
Пригоршня швырнул жертву в куст шиповника – проходимец даже не пикнул. И на что рассчитывал, идиот? Понадеялся, что дела у нас идут из рук вон плохо, и мы обрадуемся любой подачке? Бурун протянул мне деньги, я сунул их в карман, не считая, и проговорил:
– Мужик, ты нас здорово подвел. Ты ж понимаешь, что спасибо должен говорить, мы тебе жизнь сохранили.
Потерявший очки клиент подслеповато щурился и шевелил губами. Пригоршня выхватил пистолет и прицелился в него:
– Вон отсюда! Чтоб глаза наши тебя не видели!
Васильич на четырех костях подполз к содержимому сумки и принялся распихивать вещи по карманам.
– Вон!!! – взревел Пригоршня и пальнул в воздух.
Сграбастав остатки паспорта, клиент потрусил к лесу, где затаился.
Пригоршня негодовал. На его шее катались желваки, глаза налились кровью, кулаки сжимались-разжимались. Казалось, еще немного, и шляпа взлетит от спущенного пара.
– Я компенсирую, – божился Бурун. – Он мне деньги показал, а я пересчитать не удосужился, это моя вина.
– Идем пиво допивать, – по возможности миролюбиво предложил я и зашагал к ступенькам.
Расселись по местам. Одновременно отхлебнули, Пригоршня тотчас забыл о неудаче и набросился на исходившее паром жаркое, у меня же пропал аппетит. Что мы имеем? После последнего нашего приключения Зона заметно изменилась, появились новые аномалии и артефакты. Сталкеры стали осторожнее, военсталы озверели, цены на артефакты упали. Деньги неумолимо заканчивались, и чтобы организовать эту экспедицию, пришлось лезть в заначку.
Загадки и неожиданности пробудили во мне дух первооткрывателя, вспомнились времена, когда Зона была настоящей Тайной. Вот только сталкеры обленились, и никто не желал рисковать, все предпочитали, чтобы обстановку разведывали рисковые парни типа нас с Пригоршней. Но риск в карман не положишь, а кушать хочется всегда.
Придвинув тарелку, я собрался приступить к еде, но почувствовал чье-то внимание, между лопаток зачесалось. Ощущалась угроза. Пришлось оборачиваться. На меня смотрела девушка, что возле барной стойки. Раньше я ее здесь, точно, не видел.
Ее пожилой спутник, похожий на бассета, слез со стула, перекинул через руку плащ и помог ей спуститься. Она выжидающе уставилась на вход. Я посмотрел, куда и она, и вскинул бровь: к ней шагал мой давешний знакомец Шнобель.
В полумраке он вряд ли нас заметит, лучше пока себя не выдавать, понаблюдать со стороны. Бывший наемник кивком поздоровался с Патриотом, пожал руку бассета, руку девушки поднес к губам и, отпуская, задержал чуть дольше, чем позволяют приличия.
Девушка оживилась, зашевелила губами. В гуле было не разобрать слов. Шнобель помотал головой и развел руками, его собеседница закатила глаза и легонько топнула. Патриот в разговоре не участвовал и пил пиво. Грустноглазый бассет замер навытяжку, чуть запрокинув голову, и крутил серебряную печатку с кельтским крестом, надетую на средний палец. Странный экземпляр, на сталкера совсем не похож, скорее – на вышколенного дворецкого.
Конспирации внезапно пришел конец: Пригоршня вскочил, с грохотом отодвинул стул и ринулся к знакомому с радостным воплем:
– Химик, смари, это же Шнобель!
Вся компашка, включая Патриота, повернула головы в нашу сторону. Пригоршня налетел на Шнобеля, сгреб его в объятьях, похлопал по спине. Тот едва на ногах устоял. И кто бы мог подумать, что неуклюжий простоватый Никита способен мгновенно собираться, превращаясь в машину убийства?
Шнобель покосился на наш столик, растерянно улыбнулся. Пригоршня потерял интерес к старому знакомому и попытался втиснуться между девушкой, которая снова уселась возле стойки и подперла голову рукой, и Патриотом. Последний сообразил, чего хочет Пригоршня, и отодвинулся. Ну, началось. Сейчас приятель проявит всю свою медвежью галантность, что может закончиться разборкой. Надо спасать положение.
Я уже собрался вставать, но Шнобель взял Пригоршню под руку и кивнул на наш столик. Никита нехотя побрел за ним.
Шнобель уселся на его место, и Никите пришлось устраиваться напротив меня, рядом с Буруном.
– Ну че, как вы поживаете? – спросил бывший наемник.
– Хреново, – признался Пригоршня, доедая жаркое. – Работы нет, на деньги нас кинули. Представляешь, работу сделали, а клиент не заплатил! – он ударил кулаком по столу.
Шнобель сморщил огромный нос и махнул:
– Сейчас так у всех. На будущее работаем, имя себе делаем.
– Нас и так все знают, – сказал я, скрестив руки на груди. – Сам где пропадал так долго?
Пригоршня поддакнул:
– Ага, я за тобой скучал!
– Никита, сколько тебе говорить: не «за тобой», а «по тебе», – поправил его я.
– Хватит нудить, Химик. Так что, Шнобель?
– Да работка подвернулась. Девка эта, Энджи, где-то карту раздобыла, новую. Может, сам Картограф ее делал. Так вот, там есть дорога к настоящему клондайку аномалий!
– Да ладно! – глаза Пригоршни сверкнули.
– Она собирает команду, ищет, кто бы ее провел туда. Я нанялся.
– А еще люди нужны? Мы – всегда за, – весело сказал Пригоршня.
– Нужны-то да. – Шнобель покосился на меня. – Но я вам не предлагаю, во-первых, потому что плохо знаю заказчика, во-вторых, это экспедиция не за деньги. Оплата – артефакты, в том числе уникальные, какие сможем унести.
Пригоршня мгновенно потерял боевой задор. Бурун – тоже. Я посмотрел на стойку: там остался лишь Патриот, девушка и грустноглазый ушли.
– И что ты с ними будешь делать? – заговорил Бурун. – Пойди, найди скупщика. Цены упали, военсталы на себя одеяло тянут, рынок лежит. А в Зоне сейчас не так, как раньше, вглубь никто и не ходит.
– Уверен, трудности – временные. Месяц-другой, и все наладится. Там реально море артов, да каких, ууу, бесценных. Девка показывала один, я б за него душу продал! Надеваешь его, такой камешек неприметный, и мутанты не воспринимают тебя как угрозу, а люди невольно начинают симпатизировать.
– Теперь понятно, – усмехнулся я.
– Да! – Пригоршня чуть не подавился. – Все сходится! Вы слышали, это, эээ… Короче, говорят, что Зона живет, убивая сталкеров? Убила – его жизнь себе забрала. И приманки разбрасывает, артефакты то есть. Ну, вот, через артефакт она перегоняет вашу силу себе… И вообще, если пользуешься артом, считай, Зону своей кровушкой кормишь.
Сначала я удивился, подумал, что Пригоршня научился быстрее соображать. Ан нет, он не об очаровании девушки подумал, а очередную байку вспомнил. Зато Шнобель понял, что я имею в виду:
– Да нет, Энджи сама по себе обаятельная. Арт все время носить нельзя, побочка стремная: жрать потом хочется, спать, и, говорят, минута отнимает два часа жизни, то есть стареешь. Но согласись, если вдруг гон мутантов, деваться некуда, то лучше на пару дней состариться, чем помереть.
– Я ж говорил – забирает жизнь. Раньше такого не водилось, – протянул Пригоршня задумчиво. Так что, им нужны люди? Ты ж знаешь, мы лучшие проводники!
Я наступил на ногу Никиты под столом, и он смолк, покосился на меня.
В прошлый раз Шнобель нас чуть не угробил, потом реабилитировался, конечно, но послевкусие осталось. Это с одной стороны. А с другой, прежде чем что-то решать, следует поговорить с барышней, взвесить все за и против.
– Откуда вообще Энджи взялась? – поинтересовался я. – На цивилку не похожа, на сталкера, вроде, тоже.
– Да ладно! Ты отстал от жизни! Не то чтобы Зона к ней благосклонна, но на еду она зарабатывает. Весь Любеч только о ней и говорит: гордая, мол, девка, никто ее так и не добился ни за деньги, никак. Красивая, несмотря на то, что умная.
Пригоршня щелкнул языком и мечтательно закатил глаза. Я хлопнул его по спине:
– Размечтался?
– А чего бы и нет? – он удивленно вскинул брови.
– Шнобель, нам бы с заказчицей поговорить. Устроишь?
Шнобель просиял:
– Здорово, что вы заинтересовались, с вами – хоть на край света.
– Зато с тобой – нет, – остудил его пыл я.
– Мужики, не, я пас, – проговорил Бурун. – Стар я уже для подобных авантюр, мне точно надо знать: вот заказ, вот оплата, а так – вилами по воде. Тем более, опасно в Зоне стало, – он стянул шапочку, демонстрируя безволосый конусовидный череп. – Облучился, вот. Где, когда, сам не понял. А что такое лучевуха, все мы знаем. Так что сколько протяну – фиг его знает.
– Можно прямо сейчас пойти, – воодушевился Шнобель. – Они комнату снимают в гостишке, что с обратной стороны бара. Уже два дня толкутся – никто их сопровождать не хочет.
– Так и мы не особо хотим, – сказал я, вставая. – Просто любопытно на карту и артефакт взглянуть. Если они не поддельные, подумаем.
Пригоршня сделал возмущенное лицо, шрам на лбу и шесть точек от скоб, обычно белые, покраснели, нацепил традиционную шляпу и собрался возразить.
– Подумаем, Никита, – сказал я, выделив интонацией первое слово, и приятель приуныл.
За пару лет сталкерства мы отлично сработались и разделили обязанности: я работал головой, Пригоршня по большей части использовал ее как таранное устройство. Нет-нет, Никита не был клиническим идиотом – обычный простоватый парень. Искренний, с таким в огонь и воду, и можно быть уверенным, что он не предаст.
Шнобель надеялся, что мы не устоим перед соблазном, и потирал руки.
– Вы идите, – проговорил Бурун. – Обед я оплачу, что уж сделаешь, проштрафился.
Махнув ему, я направился к выходу вслед за Шнобелем и Пригоршней, кивком поздоровался с двумя знакомыми сталкерами, зашедшими перекусить. Судя по щетине и прилипшей к ботинкам грязи, они только из Зоны. Пригоршня пожал руки и собрался поболтать, но я увлек его на улицу.
Итак, что нужно сделать? Поговорить с Энджи, взглянуть на карту, расспросить обо всем и попытаться поймать ее на лжи. Если все, что сказал Шнобель, правда, то имеет смысл запастись контейнерами и наняться в сопровождающие.
– Подождите, предупрежу о вас. Постойте пока тут. – Шнобель воровато огляделся и зашагал по вытоптанной тропинке за сруб, туда, где лениво вращал лопастями ветряк и в зарослях сирени угадывались хозяйственные постройки, оставшиеся еще с советских времен.
Придвинувшись к Пригоршне, я проговорил:
– Никита, согласен, девушка… Энджи симпатичная, я тебя понимаю. Но умерь свой пыл, он может ее отпугнуть.
– Постараюсь, – пообещал он. – Но сам знаешь… А тут такое чудо!
Раздался стук в дверь, голос Шнобеля, удалось различить лишь одно слово «лучшие». Девушка тихонько что-то ему ответила, и он прокричал:
– Парни, идите сюда!
По другую сторону бара в стене был рядок из пяти одинаковых самодельных дверей. Возле крайней справа, распахнутой, на порожке стоял Шнобель, опершись о перила, и девушка, скрестившая руки на груди. Ее грустноглазый попутчик, видимо, был в номере. Я невольно залюбовался: Энджи сняла камуфляжную куртку, и теперь была в бежевой водолазке, облегающей небольшую высокую грудь и подчеркивающей талию. Волосы она распустила, и они ниспадали до пояса блестящими волнами.
Завидев нас с Пригоршней, девушка вскинула тонкую смоляную бровь, поджала губы и уронила разочарованно:
– Эти?
Шнобель завертел головой, глядя то на нас, то на нее:
– Ну да, Химик и Пригоршня, можно сказать, легенды Зоны, лучшие сталкеры. Да че с тобой? Я с ними работал, толковые.
– Ага, видела, как они пожилого человека втроем… Толково!
А девочка-то с гонором! Или она так ломается? Сейчас проверим.
– Энджи. Ответь, педофилия – это хорошо или плохо?
Лицо девушки вытянулось, но она быстро взяла себя в руки:
– По-моему, ответ очевиден.
– А бить людей?
– Не понимаю, к чему вы клоните?
– Просто ответь, бить людей – хорошо или плохо?
– Зависит от ситуации, – растерянно пробормотала она.
– А если в общем? Плохо, да? Пишем – так. Но педофилия еще хуже, значит, бить пойманного за преступлением педофила – можно и нужно, даже если это пожилой человек.
Девушка вспыхнула, прищурилась. Будь она поглупее и понесдержаннее, продемонстрировала бы на мне, что бить зазнавшихся наглецов тоже вполне допустимо. Что ж, хватит ее злить, пришла пора сглаживать острые углы.
– Из-за того человека мы чуть не погибли, потеряли неделю, растратили ресурс. К слову, он сам нас нанял, а потом сказал: «Извините, парни, я передумал, зря вы старались». Это правильно? Пригоршня, сожми кулак.
– Зачем? – спросил он, закатал рукав и продемонстрировал кулачище.
– Никита запросто мог убить его одним ударом, но он этого не сделал, просто не очень вежливо объяснил, что клиент неправ. Ты поступила бы иначе?
Энджи принялась задумчиво наматывать на палец прядь волос, посмотрела на меня по-другому. У нее был взгляд, будто она перемножает в уме многозначные числа. Взгляд пожилого, битого жизнью человека, а не пигалицы, которой от силы двадцать пять.
Наверное, сейчас она решает, брать с собой настолько наглых парней, и во что ей это встанет. Я, в свою очередь, изучал Энджи, пытаясь предугадать ее дальнейшие поступки. И не мог, затяни меня в дробилку! И шестое чувство, которое столько раз спасало мою жизнь, молчало.
Чтобы разрядить напряженность, шагнул к ней и протянул руку:
– Химик.
Она ответила на рукопожатие. Рука у девушки была теплая, с загрубевшей кожей и потому шершавая.
– Энджи. Но мне хотелось бы знать твое имя.
Её желание на некоторое время сбило меня с толку. Честно говоря, отвык от своего имени настолько, что забыл его и ненадолго задумался, вспоминая. По сути, Андрей Нечаев остался за пределами Зоны, где я бываю нечасто. Он – лишь куколка, из которой вылупился Химик. Естественно, делиться размышлениями с незнакомой девушкой я не стал, назвался, но попросил называть меня Химиком, потому что так привычнее.
Она пожала плечами:
– Химик так Химик, просто мне важно знать имя. Списывай на странность.
– А я Никита, – проговорил Пригоршня из-за спины и, отодвигая меня, предстал пред прекрасной леди. – Можно прямо так – Никита.
Энджи засмеялась и ответила:
– Хорошо, будем знакомы. Андрей, то есть Химик, вам уже рассказали, какова будет ваша функция?
Пришла моя очередь улыбаться:
– Но мы еще не дали согласие, хотим выслушать тебя и решить, подходит нам такая работа или нет. На карту взглянуть…
– Тише! – она приложила палец к губам и посторонилась, воровато оглядываясь. – Проходите.
В комнате было две кровати, одна под окном, вторая у глухой стены. Я опустился на вторую, рядом плюхнулся Пригоршня. Энджи оседлала единственный стул возле расшатанного столика. Грустноглазый ее попутчик, лежавший на койке, при виде нас сел. Мне показалось, что он насторожился и готов к действию. Это ее телохранитель, что ли? Нет, исключено: у девицы нет денег, чтоб оплатить даже проводников. Родственник? Отец? По возрасту как раз подходит.
– Команда в сборе? – пророкотал он.
У него был низкий очень приятный баритон. С таким голосом только на радио работать, девчонки влюблялись бы толпами.
– Это кандидаты, – объяснила Энджи.
– Да, надо прежде послушать, подходят ли нам ваши условия, – проговорил я.
– Вот как. Ну ладно, что вы хотите узнать?
– Ваше имя, например, – сказал Пригоршня, представился и меня представил.
– Извините, я – Вик, Викентий Адамович, очень приятно.
Он оставлял впечатление человека умного и взвешенного, который не станет суетиться по пустякам, а если возникнет конфликт, улыбнется – и никому не захочется махать кулаками. Такой сферический отец в вакууме. Или он обучен располагать к себе?
Тембр голоса, жесты, мимика…
Интуиция молчала. К сожалению, она подавала голос только, когда дело касалось аномалий и опасностей, связанных с Зоной. Например, я мог предчувствовать выброс. Приходилось полагаться на разум, а он говорил, что передо мной хорошие люди, которые торопятся – раз, и кого-то опасаются – два. Не знаю, почему мне так показалось.
– Мне хотелось бы взглянуть на карту, – сказал я. – И неплохо бы знать, что именно вам нужно в Зоне, насколько это рискованно и кому может помешать.
– Интерес у нас самый что ни на есть частный, – ответил Вик и потянулся к деревянной трубке, что лежала на столе. – Нам нужен артефакт, который спасет жизнь хорошего человека. Сами мы недостаточно опытны, чтобы рисковать. Точнее, Энджи неопытна, я не сталкер. Денег у нас тоже нет, но мы – последняя надежда этого человека.
Мы с Пригоршней переглянулись, и я проговорил:
– Хм, не так давно мы выполняли похожее задание, и все закончилось пустой тратой времени. Выяснилось, что спасать никого не надо, нами просто воспользовались, и теперь у нас на руках бесполезный артефакт.
– Но мы же не предлагаем вам деньги! – возмутилась Энджи. – У вас свой интерес, у нас свой. Я могла бы рассказать душещипательную историю, но оно вам надо? Мы предоставляем информацию, вы ведете нас на место и берете столько артов, сколько унесете.
– И еще одна работа тоже плохо кончилась, – пророкотал Пригоршня и зыркнул на Шнобеля. – Хорошо, живы остались.
– Для начала покажите карту, – я закинул ногу за ногу.
Девушка покачала головой, волнистые пряди заструились по спине, плечам.
– Неужели вы думаете, что ее нет? – Энджи полезла за пазуху и вынула сложенный вчетверо листок, разровняла его и протянула мне. – Артефакт из центра Зоны тоже показывать?
– Не надо, все равно здесь не проверишь, действует он или нет.
Она напоминала старинную карту пиратов, какая висела у меня на стене. Когда я был подростком. Я провел по ней рукой – прохладная, бархатистая бумага, даже, скорее ткань или кожа тончайшей выделки. На желтоватом листке поверх привычной карты было нанесено множество линий: толстых коричневых, пунктирных, образующих неправильные геометрические фигуры, едва заметных красных. Россыпи алых точек вблизи Любеча, я точно знал, обозначали скопления верлиок и прочих мутантов, синих расплывчатых – аномалий, голубых чуть заметных – возможных аномалий.
Дыхание перехватило: сомнений не осталось, это та самая легендарная карта, последнее, что сделал Картограф прежде чем исчезнуть навсегда. Я видел множество карт, в том числе те, что делал легендарный Картограф. Это его работа, сомнений нет. У меня в руках лишь половина, вторую часть заказчики предусмотрительно припрятали. Что ж, разумно. На их месте я поступил бы так же. А вот Пригоршня так не считал:
– А где остальное? – возмутился он.
Энджи, сидевшая против света, ответила:
– У меня. Не хочу, чтобы вы видели маршрут и потом пошли туда без нас.
– Откуда у тебя карта? – поинтересовался я. – Ты, конечно, слышала о Картографе?
– Конечно, – кивнула она. – Я новичок в Зоне, но не настолько же. Это его работа, мне уже сказали.
Пригоршня завороженно смотрел на девушку, а она будто упивалась своей красотой: то головой качнет, откидывая блестящие волосы, то улыбнется, то глазами сверкнет – они у нее лучистые, светло-карие в оранжевую точку. Причем в ее движениях было не кокетство, а природная грация.
У меня резистентность к женским чарам, больше одолевало не желание обладать красоткой, а любопытство, к тому же надо было выяснить все до конца. Да, Картограф иногда помогал людям по непонятным причинам, но никто не видел его в Любече, практически на границе.
– Где ты ее взяла?
Девушка вопросительно посмотрела на Вика, тот махнул рукой:
– Рассказывай, пойду, покурю, надоела мне эта история.
– Вы не поверите, она попала ко мне случайно, – проговорила она полушепотом. – Я возвращалась в Любеч и как раз миновала… Знаете огромную помойку-выработку?
Сразу вспомнилась, как не так давно мы там чуть ласты не склеили. Пригоршня сказал:
– Да мы Зону всю исходили вдоль и поперек!
– Сразу за ней лесок, поляна, потом опять лес. Только вышла из лесу, слышу – стреляют, а я одна! Прилегла в яму, похожую на воронку, затаилась. Прямо возле меня прохромал человек в камуфляже, раненый в бедро. Обернулся, выстрелил по врагам, снял сумку, перекинутую через плечо, собрался сунуть под сосну, но увидел меня, бросил сумку мне и попросил найти его в баре «Жирный зомби» на следующий день в одиннадцать утра. Денег пообещал. И побежал дальше. Я уткнулась носом в хвою, капюшон пятнистый напялила, и не дышу. Вскоре рядом затопали натовцы.
– А с чего ты взяла, что это натовцы? – спросил я.
– Потому что наш не сказал бы: «He is bleeding, he won’t get too far away».
– И что это значит? – спросил Пригоршня.
– У него кровотечение, он не уйдет далеко, – перевел я, Энджи продолжила.
– Хорошо, на мне камуфляж был, прямо возле носа прошли и не заметили. Подождала, пока они затихнут, пересекут поляну и исчезнут из вида, вылезла и рванула прочь. Как и просил незнакомец, принесла сумку в условленное место, но он так и не пришел. Убили его. А в сумке оказалась карта, банка тушенки и пустой контейнер для артов.
– Как выглядел мужчина? – поинтересовался я.
– Высокий, лет тридцать пять на вид, смуглый, со щетиной… У него, вроде, один глаз был неподвижным, словно пленкой затянутым, и седая прядь на виске среди черных волос.
– Тю! Так то ж Бельмастый! – проговорил Пригоршня. – Химик, прикинь, а? Так его натовцы завалили, а не сгинул он.
– Он не представился, – девушка взяла карту из моих рук. – Но у нас теперь есть схема. Не хватает только толковых проводников, – ее палец скользнул по едва заметной зеленоватой линии. – Это начало маршрута.
– У тебя отличный английский, – отвесил комплимент я.
То ли на девушке был артефакт, то ли срабатывало, и правда, личное обаяние.
Энджи махнула рукой:
– А, в детстве мечтала, что меня удочерит американская семья, и я уеду на Дикий Запад. Потом подросла и решила уехать сама. В общем, не сложилось…
Она покраснела, закрыла рот рукой и закашлялась, но приступ вскоре прошел.
– Извините, астма. Ну, так что вы решили?
Честно, не рассчитывал услышать правдоподобную историю. Однако, похоже, Энджи не врет: Бельмастый, правда, сгинул при загадочных обстоятельствах, когда вся Зона сбилась с ног, разыскивая его. Выходит, его подставили, узнав, что он заполучил творение Картографа с бесценной информацией, и искали как преступника. Если те же натовцы прознают, что карта у Энджи… Да и необязательно натовцы. Наверняка и среди братьев-сталкеров найдутся желающие завладеть бесценной картой.
– Как давно вы здесь? – спросил я. – Сколько человек видело карту, и кто именно?
– Никто. Шнобель, вот, да Патриот. Никто не хочет нас сопровождать, все аванс требуют.
– Ты хоть понимаешь, что тебя за эту карту прикончат, а вместе с тобой тех, кто будет мимо проходить?
Энджи распахнула глаза и потерла щеку.
– Если они не побоялись убрать Бельмастого… Хвоста за вами точно нет?
– Нет, я за этим слежу, – прогудел Вик, захлопнул дверь и уселся на свое место, обдав нас густым табачным запахом.
– Да и не натовцы в Зоне хозяева, – пробурчал Шнобель.
– Это как посмотреть, – не согласился Вик. – У них есть деньги, а желающие продаться всегда найдутся.
Н-да, неожиданный поворот. Если за картой охотятся, значит, она действительно ценна, и нам откроется путь к большим возможностям. Но с другой стороны, это снова риск… Но кто не рискует, тот не живет, а проживает.
– Это точно! Не бойся, малая, прорвемся, нам не впервой!
Рановато ты, приятель, согласился, да что уж поделаешь. Как ни крути – выиграем мы больше, чем проиграем. Память у меня отличная, я запомню маршрут и составлю свою карту на ПДА, мы будем делать вылазки за редкими артами, разбогатеем наконец…
– Энджи, а вдруг обещанный клондайк – миф? – озвучил сомнения я. – Не поверю тебе, пока не увижу другую часть карты.
– Увидишь на второй день пути, когда будет хоть маленькая гарантия, что ты нас не предашь. Сейчас я ее не покажу. Не устраивают условия – до свиданья, – она развернула стул и уселась, закинув ногу за ногу.
– Мы принимаем условия, – проговорил я. – Но, во-первых, вы должны перебраться отсюда в более безопасное место. Во-вторых, показать, что у вас есть из снаряжения.
Удивительно, но Пригоршня молчал. Такое случалось редко и значило одно: бедняга пропал, женщина очаровала его до отказа речевого центра.
– Мы здесь не храним, – протянул Вик. – Мы же не безмозглые. Спрятали в надежном месте.
– Или тащи сюда, или показывай «надежное место», – потребовал я. – Пока вашу снарягу не увижу – ничего не обещаю.
Вик и Энджи переглянулись.
– Покажи им. – Велела девушка.
Отвернулась, сунула карту за пазуху и поднялась.
– Если мы – команда, у нас не должно быть тайн друг от друга!
Ага, как же. Доверяй, но проверяй. Это Пригоршня готов ей ключи от нашего схрона вручить вместе с рукой и сердцем, а я пока разум не потерял.
Вик накинул куртку и сделал приглашающий жест. Вышли.
Уже изрядно стемнело, и были видны лишь силуэты, но фонари мы не включали. Шнобель шмыгал рядом, хорошо хоть помалкивал: понимал, что доверять ему никто не будет. Случается такой разряд друзей: в беде их не бросишь, чем сможешь – поможешь, поболтать приятно… но так накосячили один раз, что на них уже не надеешься и вечно подозреваешь.
«Надежное место», как я и полагал, оказалось ерундовым тайником в заброшенной хозяйственной постройке на задворках бара. Был ли это сарай или гараж – судить не берусь. Кирпичное низкое здание с плоской крышей и проржавевшей железной дверью, новенький амбарный замок так и намекал: здесь спрятали важное . Да уж. Учить и учить еще наших попутчиков. Похоже, про удачливость и профессионализм Энджи Шнобель приплел для красного словца: девочка, наверное, один раз в Зоне и была, когда карту получила. Зона любит новичков, особенно – дамочек.
Вик торжественно отомкнул замок.
Осветив фонариком помещение, я приуныл и убедился в правильности своей догадки.
Это никто не стал бы воровать, ну может быть, кроме совсем желторотых сталкеров. Грешно все-таки красть у убогих…
Только блаженный пойдет с такой снарягой глубоко в Зону.
Лучше уж с секирой и аркебузой на мутантов переть!
Два АМТ Хардболлер – клоны Кольта 1911 хренового качества. Зато блестящие. Сразу видно, девушка покупала. Два дробовика Мэвирик – этакий дешевый вариант Моссберга (прямо скажем, тоже не очень дорого), клинит через раз. Пара коробок патронов. Советские походные рюкзаки. И автомобильная аптечка.
– Это кто же вам так… удружил? – спросил прямой, как дорога времен Римской империи, Пригоршня.
– Ну, мы сами все-таки кое-что смыслим! – гордо улыбнулся Вик, но, заметив наши вытянувшиеся лица, уточнил: – А что не так?
– Все, грустно сказал Шнобель. – Все не так. Вы хоть стрелять умеете?
– Между прочим, да. – Видно было, что Вика эта фраза задела за живое. – В органах научили.
– А что ж не ПМ тогда? И не «калаш»? – не унимался наш приятель.
– Так ведь это лучше… Дороже…
– Это – хуже! – отрезал я. – Пригоршня может объяснить, почему. Ладно, кое-что из снаряги у нас есть, вооружим вас двоих. Нас шестеро, правильно? Вы, мы с Никитой, Шнобель и Патриот?
Больше всего происходящее задело Энджи. Она старалась не подавать виду, что сердится, но ее выдавали румянец и недобрый блеск глаз.
Пригоршня насторожился, прижал палец к губам. Это я чувствую только Зону, у Никиты нюх на неприятности – не знаю уж, врожденный, приобретенный в армии или в Зоне. Все послушно заткнулись. Этому, значит, успели научиться.
Сместившись ближе к двери, Никита напряженно вслушивался.
Я тоже прислушался. Вроде, кто-то крадется. Может, Патриот? Он же тоже в команде, вот, решил поучаствовать… Но шаги были слишком осторожными. Вик потянулся за дробовиком, я качнул головой: не стоит спешить.
– Так вот, – как ни в чем не бывало, заговорил Пригоршня, сохраняя напряженный вид, – фигня это. Зря деньги потратили.
Правильно, враг, если это он, не должен знать, что обнаружен.
Пригоршня прищурился, и взгляд у него стал злым. Друг потянулся к поясной кобуре, и я тут же повторил его жест.
Кажется, нас окружили.
Честно говоря, я занервничал: из сарая вела единственная дверь, и у предполагаемого противника было преимущество, мы не могли выйти незамеченными. Пригоршня сменил сосредоточенное выражение на расслабленное – что-то придумал.
– Ну, – громко сказал он, – не при дамах. Я – отлить.
Распахнул дверь и вышел в сумерки.
Энджи скользнула к стене и приготовилась отстреливаться.
Снаружи насвистывал Никита. Зажурчало. М-да. Надо все-таки выбрать момент и объяснить другу, как не стоит пытаться произвести впечатление на девушку. Однако происходящее Энджи не волновало, она собралась и подтянулась, готовая встретить неприятности.
Жестами я объяснил команде, что стоит приготовиться к бою.
Свист оборвался. И тут же раздался выстрел.
Вик сработал грамотно: сшиб Энджи с ног и залег на полу. Шнобель, пригнувшись, скользнул к двери, держа пистолет двумя руками, стволом вниз. Я выключил фонарик.
На улице повисла тяжелая тишина. Я выглянул из двери – аккуратно, шаг по диагонали вперед – тут же назад, снова – шаг вперед, уже под другим углом, и в прикрытие, и снова. Темно – хоть глаз выколи. Можно, конечно, «блямкнуть» светом – фонарь у меня на дофигища люмен, тактический, ослепит кого угодно. Правда, себя выдам.
У Пригоршни был такой же фонарь, и напарник врубил страбоскоп. Мазнул мигающим светом по кустам, кто-то сдавленно вскрикнул. Я выстрелил на голос. Возглас не повторился – промазал. Шнобель, хищно ощерившись и перехватив пистолет правой, левой рукой шарил по карманам. Что-то нашел. Улыбнулся. Встал в дверях гаража и швырнул в кусты лимонку.
Я проворно упал и накрыл голову руками, Шнобель – тоже, Вик и Энджи оставались на полу.
Грохнуло знатно. И вот теперь противник заорал.
И началась стрельба.
Ночной бой – развлечение крайне интересное, если, конечно, против тебя люди, а не видящие в темноте мутанты. Замелькали лучи фонарей, донеслись крики, Пригоршня переместился и теперь вел точечный огонь из-за колоды дров, Шнобель отрывался во всю: вопил и стрелял наугад, я пытался что-то рассмотреть и выбрать правильный момент для атаки…
Внезапно все смолкло.
Не веря своим ушам, мы затаились. Отдаляющиеся шаги. Кто-то сдавленно матерится. И – голос Патриота:
– Други, вы там живы?
– Живы, – откликнулся Пригоршня из-за колоды. – Ты их видел?
– Умотали… Кажется, вы одного продырявили.
Выждав еще немного и убедившись в том, что опасность миновала, осмотрели место происшествия: следы крови (кого-то ранило), примятая трава, стреляные гильзы – и ничего больше.
Враг удалился, едва мы проявили агрессию. Никто так и не понял, чего хотел неприятель, чего добивался – была ли это просто слежка или же сорвалось нападение.
– Обмыть бы надо спасение! – изрек Патриот.
Мы с Пригоршней переглянулись и незаметно кивнули друг другу, я сказал:
– Но прежде надо… Идемте в номер, там поговорим.
– Это из-за карты? – спросила Энджи, пытаясь пригладить растрепанные волосы.
– А ты думала! – самодовольно изрек Пригоршня, шагнул к ней, остановился и вытащил из волос листок, который прицепился, когда она упала.
Девушка сделала вид, что не заметила знака внимания и зашагала дальше.
Затрещали кусты, Пригоршня прицелился туда, хорошо, не пальнул, потому что это был Шнобель, прочесывающий окрестности.
– Смылись, – пожаловался он. – Как в воду канули.
– Жаль, – пророкотал до того молчавший Вик, – с удовольствием с кем-нибудь из них побеседовал бы тет-а-тет.
Мороз продрал по спине от его тона. Я был уверен: разбалтывать допрашиваемых он умел.
– Два года в прокуратуре работал, – признался он и вздохнул. – Но то все в прошлом.
– Да ладно! – воскликнул Пригоршня и подошел к Вику, они были примерно одного роста, только Вик у́же в плечах чуть не в два раза. – Тогда чего столько туфты набрали? Это ж не оружие, а цирк!
Вик поморщился:
– Потому что я – теоретик. Да-да, такое тоже бывает.
Теперь в мою голову закрались сомнения: теоретик – юрист по образованию. Не знаю никого, кто закончил юрфак и страдал от безденежья. Или Вик временно не при делах? Надо будет разведать при удобном случае.
– Ну так что, – подал голос Патриот. – Идем пить или нет?
– Вы идите, а мне с Энджи и Виком переговорить надо. – Поймав недоуменный взгляд Пригоршни, я уточнил: – Да-да, только мне. Вы – в бар, мы – в эээ… номер.
Подождав, пока напарники удалятся, я сказал:
– Сейчас мы пойдем к вам, вы заберете самое необходимое, и я провожу вас в безопасное место, где вы тихо просидите до утра. В семь выдвигаемся.
– Ясно, – кивнула Энджи. – Спасибо.
– То, что вы еще живы, поверь, чудо.
Как более опытный боец, я пошел первым, Энджи с Виком остались у края бара. Фонари слепили, и разглядеть, скрывается ли кто-то в зарослях травы или кустах сирени, было невозможно. Надеюсь, меня тоже плохо видно.
У порога я прижался к стенке, постучал в дверь. Естественно, ответила тишина. Толкнул дверь ногой, держа оружие наготове – она распахнулась и ударилась о стенку. Черт, а ведь мы ее закрывали!
Теперь ясно, почему снайперы не перестреляли нас по одному, когда могли: часть команды обыскивала комнату, когда вторая часть нас отвлекала, они не нашли карту. Поскольку неизвестно, с нами она или в тайнике, убивать нас рановато. А то можно попасть впросак, как с Бельмастым. Интересно, действует одна и та же сила, или появились новые заинтересованные лица? Натовцы устроили бы на нас доз-атаку и количеством задавили бы. Так что с уверенностью сказать, кто наш враг, нельзя. Скорее всего, он не один.
Теперь вопрос: что такого важного на карте? Не поверю, что натовцев интересует поле артефактов, разве что один из них, особо ценный. Или так, или девчонка ооочень недоговаривает. В любом случае, мы уже ввязались в это дело, а раз картой интересуются натовцы, значит, в конце пути нас ждет что-то ценное.
Выждав минуту, я метнулся в комнату и прижался к стене. Никто не открыл огонь. Рука скользнула к выключателю, и взору предстал дикий хаос: перевернутые кровати, выпотрошенные матрасы, развороченная печь, разбитые ящики шкафов, перевернутая тумбочка, разбросанное повсюду нижнее белье. Н-да. Примерно так же выглядит квартира после набега домушников.
– Чисто! – крикнул я, выключил свет и выглянул из укрытия, все еще ожидая нападения. Когда Энджи переступила порог, добавил: – Только не пугайтесь, у вас были гости.
– Вот суки, – выругалась Энджи, подняла вывернутый наизнанку рюкзак и принялась собирать вещи, которые ей пригодятся в Зоне. Вик замер, потирая подбородок, но вскоре и он занялся сборами.
Ушло у них на это минут пятнадцать. Странная все-таки парочка. Следует за ними понаблюдать, и Пригоршне сказать, чтоб не сильно откровенничал.
Энджи несла в основном вещи, и рюкзак у нее был объемным, но легким, а вот еду, снарягу и прочее тащил Вик, его рюкзак, такой же по объему, весил в два раза больше.
Недалеко от нашего с Пригоршней схрона была железная трансформаторная будка, где мы летом иногда ночевали. Туда я и отвел Энджи, включил фонарик и осветил помещение.
Спартанскую обстановку она восприняла спокойно, уселась на перины, сваленные одна на другую, похлопала по ним и принялась причесываться, снова собирая волосы в хвост.
– Надеюсь, клопов тут нет? Что комары заедят, молчу.
– Лучше комары, чем враги, – проговорил Вик и пригнулся, переступив порог. В будку он не помещался и потому сразу сел.
– Спокойной ночи, – я выключил фонарь. – Закрывайтесь на замок. Если вдруг что, под периной – потайной ход, так что я за вас не беспокоюсь.
– Спасибо, – проговорила Энджи с теплом. – Спокойной ночи, Андрей.
Закрыв дверь, я услышал щелчок засова и зашагал прочь, стараясь по возможности меньше шуметь. Бар, освещенный двумя фонарями, словно парил посреди черноты. Доносились голоса, звон посуды и стрекотание ветряка.

Глава 2

За столиком, где мы встречались с клиентом, Патриот положил руку на плечо Пригоршни и, недоверчиво обводя бар глазами, что-то шептал ему на ухо. Гитару в чехле он прислонил к стенке. Никита сосредоточенно кивал, потягивая пенное пиво из запотевшего бокала.
А ведь действительно враги могут быть среди посетителей бара. Взгляд остановился на четверке охранников, которые выдворили нас утром. Никто из них не был ранен, они самозабвенно рубились в нарды и не обращали на нас внимания.
Бармен расставлял бутылки, повернувшись задом. Возле стойки грустил Бурун вместе с малознакомым блондином. Компания из трех человек гудела в другом конце зала, там дискутировали о том, как долго продлится кризис. Молчаливая парочка Курок и Длинный – и все посетители. Похоже, нападавших среди них нет, либо же они здорово маскируются.
Усевшись напротив Пригоршни и Патриота, я проговорил:
– А мне пивка не взял? Друг называется.
Пригоршня ответил обиженно, надвигая шляпу на лоб:
– Ты, значит, с красоткой был, а мы тут… – он махнул рукой. – Э-эх!
– Да успокойся ты, – пришел на выручку Шнобель, сидевший в темном углу у стены. – Все равно не для нас та красотка. Другого полета птица.
Пригоршня тяжело вздохнул. Я специально развернулся в сторону зала, чтобы боковым зрением отслеживать, интересуется ли кто-то из посетителей нашим столиком. Похоже, никому не было до нас дела.
Посидев немного, я прошествовал к стойке, сделал заказ и, пока бармен наливал пиво, смотрел на зал через засиженное мухами зеркало, что висело, где обычно цепляли телевизор. И опять никакого внимания посторонних. Значит, нападающие убрались, но надолго ли?
Совсем нетрудно проследить за нами. Черт, какое отвратительное дежа вю! Это уже с нами было, причем не так давно, когда Шнобель ввязал нас в переделку, а потом сдал наемникам. Неужели и на этот раз? Я покосился на него. Слегка охмелев, он казался довольным и благостным.
Нет, вряд ли, уж очень парень изменился. Тут Энджи сама виновата. Все равно, что размахивать перед грабителями пачкой денег.
Что бы ни было на второй части карты, даже половинка, которую показали мне, очень ценна. Стоит она примерно тридцати жизней сталкеров, которые погибли бы, пока прокладывали новые маршруты. Получил карту – и ходи себе спокойно, пока выброс не случится и не перетасует аномалии.
Я сел напротив Шнобеля и с удовольствием отхлебнул из бокала. Да, пиво тут, действительно, на десять баллов. Но мне не дали насладиться вкусом, Патриот завел любимую песню:
– Знаете, что я думаю? За нами натовцы охотятся. Если бы это были сталкеры, – он щелкнул пальцами. – Понимаете, мы все лазейки знаем: где подкараулить, кому взятку дать. А они вообще не умеют так работать, потому что тупые, у них все «по-честному». Потому и носятся толпой и, чуть что, сразу сваливают: их же прикончат, если поймают. Спрашивается, кто пустил иностранцев в Зону? – он припечатал ладонь к столу. – Вот, что я думаю: янки гоу хоум!
– Так мы почти все тут иностранцы, – пожал плечами я. – Я бы не был так уверен. Номер Энджи обыскали, те люди не собирались убивать, их задача – при необходимости задержать нас.
Видимо, намек, что мы все иностранцы, задел чувствительную струну в душе Патриота, и он залился рассказом об ариях, единстве славянских народов, о том, как уничтожали исконно славянскую веру. Славяне едины, просто русские не забыли корней, в отличие от всех остальных.
Его рассказ изобиловал множеством непонятных слов, и Пригоршня заскучал, мне же было интересно – столько слышал об этом персонаже, и вот он во всей красе. Раньше думал, что он типа городского сумасшедшего, теперь свое мнение изменил: человек проделал огромную работу, собирая эти сведения. Он именно копал – допрашивал историков, поднимал архивы. Правда, обращал внимание на детали, которые ему выгодны, прочие попросту не замечал. Но упорство его достойно уважения.
Минут через пятнадцать, когда Патриот начал меня знакомить с историей германского нацизма, я тоже заскучал, а через полчаса готов был лечь лицом в салат. Патриота утомленность собеседников не волновала – он с удвоенными силами творил добро, то есть нес истину в массы.
Пиво начало подходить к концу – в обоих смыслах, я растолкал задремавшего Пригоршню:
– Просыпайся, историк. Нам пора по домам, завтра вставать ни свет ни заря, а еще подготовиться надо.
С полминуты лицо Пригоршни было благостным, будто ему снились гурии. Или не гурии – Энджи пришла в его сон.
Вздохнув, он поднялся, громыхнул стулом, кивнул Патриоту, прощаясь, и потопал к выходу. Я поспешил за ним. Патриот проводил нас взглядом, подперев голову рукой.
– Ну, что, приятель, вооружаться? – прошептал я.
– А то! – воскликнул Пригоршня.

* * *

Прежде чем идти к тайнику, мы убедились, что никто не следит. Даже если нет предполагаемых натовцев, доверять ближним не стоит. Братство сталкеров – миф, в него перестаешь верить почти сразу. Из аномалии тебя, может, и вытащат, накормят (если встречные «братья» не из враждебной группировки), но схрон обчистят при первой возможности. И потом, глядя честными глазами, будут сочувственно хлопать по плечу: как же так, вот не повезло…
А уж клиенты, тем более, непроверенные – обязательно гадость сделают, стоит повернуться спиной.
Поэтому мы вежливо и сердечно (особенно – немного перебравший пива Пригоршня) распрощались и, изображая достаточную степень опьянения и благодушия, поковыляли чуть ли не обнимаясь: два другана, только что нашедшие заказчика и по этому поводу принявшие на грудь.
У двери старого, заброшенного магазина вмиг протрезвевший Пригоршня огляделся.
– Чисто.
Мы нырнули внутрь, спустились по лестнице в свое убежище, запалили керосинку и провалились в тяжелый сон – что ни говори, а намучились с «ластиком» знатно…
Я проснулся от того, что Пригоршня тряс за плечо:
– Вставай, нам собираться еще.
Знакомая обстановка бывшего бомбоубежища действовала успокаивающе, как родной дом. В каком-то смысле это и был мой дом, по крайней мере, в других столь гостеприимных местах давно не доводилось ночевать. Деревянные лежаки вдоль стен, сдвинутые столы посреди комнаты, прохлада и запах сырой известки. Никита уже сообразил завтрак – разогрел на газовой горелке по банке тушенки, заварил кофе.
– Который час?
– Шесть утра.
Ох… Я дополз до умывальника, налил себе чаю, без аппетита поковырял тушенку. Пригоршня наворачивал, и глаза его подозрительно сверкали.
– Да, Никита, смотрю, поразила тебя стрела Амура…
– Че?!
– Энджи эта, говорю, тебе понравилась.
– Да не… Ну, ничего так. Дело интересное. Ты, Химик, умный. Вот скажи, откуда у девчонки карта новой Зоны? Ты в эту историю с Бельмастым веришь?
– Ну, с одной стороны, нет причин не верить. С другой – кто же нам всю правду расскажет, сам подумай? И, с третьей, даже если Энджи наврала с три короба – какая нам разница? Ничего такого, чтобы заманить нас в ловушку и убить, мы не знаем, не умеем, и имущества – кот наплакал.
Логика, как всегда, подействовала на Никиту: простые доводы напарник уважал.
– Кстати, об имуществе. – Пригоршня отодвинул опустевшую банку. – Нам нужна снаряга на шестерых.
– На четверых, – поправил я. – Патриоту и Шнобелю жирно будет, пусть со своим прутся. Тем более, ты же знаешь, Патриот у нас слегка сдвинутый. У него даже обувь отечественного производства! И ничего, кроме Калаша и Макарова, его взять не заставишь.
Пригоршня пренебрежительно хмыкнул. Да, чудачества Патриота были известны всем сталкерам Любеча, а может быть, и Зоны. Деньги у парня, вроде, водились, но ходил он в армейском камуфле, кирзовых сапогах (и портянки наматывал!), с допотопным вещмешком, а современным пистолетам предпочитал классический, но не дальнобойный и уж точно, не прицельный, ПМ. Поговаривали, что курит Патриот «Приму» без фильтра, пьет исключительно водку и закусывает только российскими продуктами. В общем, у каждого – свои тараканы, у Патриота они были относительно безопасными, чудными просто.
Шнобель же – малый запасливый. Он нам, конечно, боевой товарищ, но не друг. И уж точно мы не подписывались его содержать.
Остаются Энджи с дядюшкой Виком.
Пригоршня подхватил керосинку, и мы перешли в необитаемую часть убежища, служившую складом.
За те пару лет, что мы с Никитой работаем в паре, скопили достаточно. Случись «разводу» – замучаемся делить. Шкафы и полки были плотно заставлены контейнерами с артефактами (недостаточно дорогими, чтобы быть проданными в голодные времена и недостаточно уникальными, чтобы тут же, по нахождению, быть использованными – рядовыми, но необходимыми), на специальных стойках – оружие (прямо скажем, далеко нам до американских боевиков или магазина, но не бедствуем). Грудами на полу – шмот и снаряга, более-менее разобранные по категориями.
Патроны находчивый Пригоршня всегда покупал про запас, «шоб було» и хранил в сундуке.
Я не собирался ни на что менять М-4, разве что планка Пикаттини позволяла присобачить подствольный гранатомет, о чем стоило подумать, а вот Никита, осмотрев оружие и почесав шрам на лбу, заявил:
– Возьму-ка я АА-12.
Эту машинку мы еще не использовали, Пригоршня купил в припадке мотовства. Автоматическое ружье двенадцатого калибра с барабанным магазином на тридцать два патрона. Дробь, понятно, или картечь. Мутанта не просто остановит – разнесет в клочья, единственный минус – прицельная дальность всего сорок метров, меньше, чем у Макарова.
– Винтовку тоже возьму, – заверил меня Никита.
Пригоршня – он такой. Он лишние семь с половиной кило упрет и не поморщится.
Короткоствол у нас был одинаковый – глок-17, замечательная, как по мне, машинка.
И, естественно, рюкзаки с системой молле, разгрузы, очки солнцезащитные (актуально для весны), перчатки, обувь. Аптечки, еда, фляги; дезинфектор для воды; запас батареек; всякая мелочь типа сменных носков (мелочь-то мелочь, а стертые в кровь ноги во время похода – приговор). Патроны – в магазинах и россыпью. Это в боевиках герои просто отбрасывают пустые магазины, им сценарист новые подгонит. В нашем случае так не выйдет. Истратил – набей.
Оружейное масло, набор для ухода за стволом – обязательно. Оружие – товарищ и брат в бою, подведет – даже некого обвинить будет, сам виноват.
Я примерил кепку.
Пригоршня остался в ковбойской шляпе, еще на шею, пижон, платок нацепил.
Взглянув на платок, я сунул в рюкзак шесть респираторов – это Зона, а не Бродвей, вполне могут пригодиться.
Светошумовые гранаты, обычные «лимонки», веревки – да хотя бы в случае с «ластиком» что бы мы без них делали? Фонари – тактические, налобные, «динамо» – в Зоне есть места, где батарейки дохнут. Спички во влагонепроницаемой упаковке. Котелки, кружки, миски, ложки. Нож у каждого свой.
Спальники. Две палатки.
Оглядев рюкзак и прикинув его вес, я попрощался с позвоночником.
Ну, с нами понятно, шахиду одеться – только подпоясаться, мы быстро собираемся.
А вот «с нуля» и из имеющихся запасов нубье экипировать, тем более – хрупкую девицу… Энджи ведь на себе тридцать кило не утащит, ежу ясно.
Чем обычно вооружаются нубосталкеры? Пригоршня мог бы, если бы умел связанно излагать, лекцию прочитать на эту тему. Правда, мне пришлось бы сидеть в будке суфлера и старательно «запикивать» то, что он думает о покупателях и торговцах…
– Как думаешь, что ей подойдет? – спросил Никита, будто прочитав мои мысли.
– Розовенькую винтовку подари, – на автомате отбрил я. – Или сразу – кольцо с брюликом.
– Ей бы глок сорок второй, – мечтательно закатил глаза Пригоршня.
– Дружище! – воззвал я. – Очнись! Ты не предложение делаешь, а на мутантов идешь! И ты не в магазине, выбирай из того, что есть.
Арсенал, и правда, не был рассчитан на хрупких дев. Временно отложив проблему вооружения Энджи, мы собрали неплохой комплект Вику: все, как у себя, только не М-4, а М-16, подержанная, но крепкая.
На девушку взяли самый маленький броник (все равно – утонет) и самый небольшой рюкзак, куда воспылавший нежными чувствами Никита от щедроты душевной упаковал банок десять тушенки.
– Ты бы еще вязанку дров положил… – посоветовал я. – Ей же это ни с одним артефактом не утащить! Тебе девушка нужна – чемпион по пауэр-лифтингу, ты бы ей песни под гитару пел.
Услышав последнее, Пригоршня дернулся и приуныл:
– Ты про гитару… Не надо вслух.
– А что такое? – искренне не понял я. – Тяжелое детство, музыкальная школа, суровая преподша по сольфеджио? Рояль хоть с собой не носишь?
– Тю! Ты что? Ты песни Патриота слышал?
– Нет, – признался я.
– Услышишь. – Со зловещей улыбкой пообещал Никита. – Эти, тампоны в уши не забудь. Или стрелковые наушники. Он хорошо поет, громко.
Вспомнив, за что Патриот получил прозвище, я сразу захотел, чтобы он забыл гитару…
Патриот. Арийцы. Бельгия. Не знаю, почему в моей голове родился такой ассоциативный ряд. Но бельгийцы в конце двадцатого века изобрели замечательный пистолет-пулемет FN P90, того же калибра – 5,7 – что и более известный Файф-Севен, годится и под патрон 9 мм Парабеллум, магазин – на пятьдесят патронов, вес – курам на смех, три с мелочью кило, а прицельная дальность более, чем приличная – 200 метров.
– FN P90, – напомнил я Пригоршне.
– А разве у нас? А-а, точно!
Пригоршня рванул к стойке, покопался и вынул удивительно короткий – двадцать пять с половиной сантиметров, почти квадратный, невороненый ствол. Он напоминал игрушку в стиле стим-панк и наводил одновременно на мысли о фашистских захватчиках: яйко, млеки, ахтунг, хенде-хох!
История появления у нас бельгийского пистолета-пулемета была, мягко говоря, необычна.
Началось все с кабана. Кабана-мутанта, подстреленного кем-то в Зоне, недалеко от Любеча. Открылся у нас тогда бар «Пьяный сталкер» – с типа клубной системой, заоблачными ценами и обязательным мордобоем в конце дня.
Держал «Пьяного сталкера» Шурик по прозвищу Добряк – сто тридцать кило улыбки и добродушия. И пудовые кулаки… Добряк считал себя поваром от бога, и в кабана вцепился сразу, денег отвалил по цене парной говяжьей вырезки за кило, пообещал необычайное пиршество, созвал по этому поводу бывалых сталкеров и жадное до новых впечатлений нубье. И зажарил мутанта целиком на вертеле. Я есть отказался и Никите не дал – свинина с кровью вообще не безопасна, а уж у нас… Собственно, все бывалые отказались, и новички, глядя на нас – тоже.
Добряк обиделся, даже оскорбился.
Отхватил с окорока исходящий ароматами и соком ломоть, повязал салфетку, налил себе пива и сел ужинать. Мы тянули свои порции и наслаждались цирком. Как он ел! После недельного перехода я неспособен есть так! Чавкая, причмокивая, облизывая пальцы, Добряк наслаждался свининой.
Никита захотел присоединиться, я прочитал ему короткую лекцию из школьного курса биологии: что водится в кабане и почему нельзя налегать на непрожаренное мясо. Слово «финны» Пригоршню особенно порадовало.
Добряк поперхнулся, схватился за горло.
Тут же пришли на помощь, попробовали вытащить застрявший кусок – тщетно. Добряк кашлял, давился, а потом завыл, схватившись за живот. И из него полезло.
Никита, на что крепкий, тут же отдал ужин обратно, я вообще свалился под стол. Потому что ни разу не видел бледных червей, прорывающихся сквозь кожу человека. Кровь, вонь, извивающийся клубок щупалец на месте Добряка… В общем, глисты-мутанты. Очухавшиеся сталкеры открыли огонь, упокоив несчастного. Но желающих проверить, не осталось ли опасности, не нашлось – кроме меня. Должно быть, я, как самый умный, понял: и паразиты, и Добряк мертвы.
А на стуле у него висел тот самый FN P90, к счастью, заряженный.
И когда черви, вроде бы, обмякшие, настроились меня сожрать, я схватил пистолет-пулемет, дал очередь и отпрыгнул. Все посетители, вместе с персоналом, выскочили из бара. Дверь забили, дом сожгли.
А пистолет-пулемет остался у меня в руках и перекочевал на склад.
– Ей пойдет, как думаешь? – с надеждой спросил Пригоршня.
Силясь отогнать ассоциацию с червями, я пробормотал:
– Конечно, пойдет.
Пришел черед артов. Тут можно было особенно не гадать: все равно после Изменения появились новые артефакты, а некоторые старые поменяли свои свойства. Поэтому брали безвредные и проверенные: регенераторы, облегчалки (Пригоршня, адекватность которого вызывала сомнения, положил в рюкзак Энджи три штуки – наверное, чтобы скомпенсировать тушенку), паутину, останавливающую кровь, батарейки, дающие силы, еще по мелочи. Мы надеялись, что необходимое найдем по пути, потому что место в рюкзаках трагическим образом закончилось.
Больше всего места занимали пустые контейнеры под артефакты.
Через полтора часа мы были готовы и выползли на солнышко.
Предстояла встреча с командой и долгий путь.

* * *

Команда засела в «гусятне». Шнобель, Вик и Энджи были на месте и, судя по количеству кружек, употребляли по третьему кофе. Руки новичков чуть подрагивали – волнуются, салаги. Энджи делала гордый и независимый вид. Пригоршня бухнул на пол рюкзаки с амуницией и пустился в разъяснения, я попросил кофе и яичницу – зря не позавтракал, теперь пожрать тянуло. Ждали Патриота. Вчерашнюю перестрелку не обсуждали. Вполуха слушая, как Никита разливается соловьем, я спросил у Шнобеля:
– У тебя-то все есть?
Он скривился, будто лимон съел.
– Да как тебе сказать… бывало и лучше. Нам бы вездеход…
– Забудь. Опыт показал – транспорт в Зоне бесполезен.
– Да знаю… Не учи отца чай заваривать! Но все равно, что-то мне стремно, брат. Неспокойно мне. Я этим, – он коснулся выдающегося носа, – чую неприятности.
– В прошлый раз ты был нашей главной неприятностью, – напомнил я.
– Кто старое помянет…
– Други! – рев Патриота прервал нашу перепалку. – Готовы ли вы на подвиги?!
Правильно говорят: девяносто процентов людей симулировало эволюцию. Патриот – так точно. Кирзачи его были украшены бело-голубым гжелевским узором, изображавшим невиданные цветы. На голове красовалась буденовка. Армейский камуфляж, затертый и застиранный, «калаш», висящий поперек груди, дополняли картину «Развесистая клюква: неизвестный сталкер; холст, масло».
Гриф гитары, торчащий из-за могучего плеча Патриота, наводил на размышления.
– Готовы-готовы. Присаживайся, добрый молодец, кофею испей! – откликнулась Энджи, прищуриваясь.
Ба, да девушка-то с юмором! Аж теплее на душе стало.
Патриот неожиданно послушался, взял кофе и подсел за наш столик. Глаза истинного русича сверкали, он косился на Энджи и восхищенно вздыхал. Девушка пыталась поднять рюкзак, это ей удавалось с трудом. Хоть она и не подавала виду, даже с облегчалками плод страсти Никиты был для нее тяжеловат. Встать с ним получалось с трудом, не то, что идти.
– Пригоршня, убирай тушенку, – посоветовал я.
– А что жрать будем? Порося радиоактивного?
– Тебя! Энджи, если упадет, с таким грузом не поднимется, придется ей ползти, что той черепахе.
– Поднимусь, не беспокойся! – возмутилась Энджи.
Кажется, с субординацией в команде туго: мое интеллектуальное превосходство признавали только Пригоршня и Шнобель. Девочка считает главной себя, Вик, естественно – себя (как же, как же! И старше, и в прокуратуре работал), а для Патриота нет бога, кроме Отечества. Пришлось толкнуть речь.
– Минуточку внимания. Всем вам известно, что в команде должен быть главный. И все вы понимаете, что командир – один. И всем вам хочется занять это место. Сейчас мы с Никитой объясним, почему слушаться надо нас. Что касается стратегии, аномалий и мутантов – меня. Если речь идет о тактике, стрельбе и людях – Пригоршню. А мы уж между собой договоримся, и противоречивых приказов отдавать не будем.
– Начальник выискался! – фыркнула Энджи.
– В живых остаться хотите? Слушайте бывалых. – На этом месте Патриот и Шнобель поддакнули. Они-то Зону нюхали, понимают, что новичков следует сразу призвать к порядку. – Значит, самые главные – мы с Пригоршней. Если нас убьют – Патриот. Если вдруг и его кончат – слушайтесь Шнобеля, он вас выведет.
Шнобель хотел было возмутиться, но вспомнил о причине недоверия и заткнулся.
– Итак, – продолжил я вещать на радость всем посетителям «гусятни», – мы – везунчики. Зона нас любит. Это – не метафора, мы-то знаем: у Зоны есть душа. И даже с ней, представьте себе, знакомы. Кроме того, я чую аномалии, скопления мутантов и начало выброса, а Никита, как вы вчера могли убедиться, любую опасность. Мы знаем артефакты. Мы изучили повадки мутантов. Наконец, мы метко стреляем, быстро бегаем и неплохо соображаем. По крайней мере, Пригоршня метко стреляет, а я умею думать… С этим понятно?
Энджи открыла рот, чтобы возразить, но неожиданно вступил Вик. Его мягкий баритон прозвучал уверенно:
– Согласен. Вы бывалые. Вам нас и вести.
– Да, – солидно кивнул я. – И вы будете нас слушаться.
– В туалет – по команде, – влез Пригоршня, пялясь на Энджи влюбленными глазами.
Ох, дала Зона напарничка!
– Именно, – сделав вид, что так и надо, подхватил я. – Дышать – по команде. Скажу замереть – замерли. Без разрешения – ни звука, ни шага. Вы решения не принимаете. Если у костра на привале я вас выслушаю, то в бою держите свое мнение при себе. Осознали?
Они кивнули. Все. Даже Энджи.
– Ну, тогда пошли.
Мы шумно поднялись и принялись надевать рюкзаки. На душе было волнительно, как давным-давно, когда Зона была загадкой, полной неизведанного.
– Пошли – так пошли, – проговорила Энджи и зашагала к выходу.

Глава 3

Места вокруг Любеча – хоженые-перехоженые. Во всех направлениях идут сталкерские тропы – не так, чтобы протоптанные дорожки, а просто давным-давно нанесенные на карту «безопасные» пути. После Изменения, конечно, безопасных и изведанных мест почти не осталось, но кое-что уже разведали, и часах в четырех пути всё излазили.
Если верить половине карты, показанной Энджи, нам следовало топать на запад к загадочной локации «Перевалочная база». База эта располагалась мало того, что далеко, еще и в стороне от привычных маршрутов, зато и от баз группировок, попиливших Зону, как правительство – отчизну, в стороне. Сам я о «Перевалочной» никогда не слышал, но мало ли, о чем я не слышал.
С ПДА Энджи уже была знакома, а Вик довольно быстро освоился, хоть и поглядывал на новую игрушку поминутно. Правильно, в общем, делал: расслабляться не следует, у нас места такие – даже в сортире можно мутанта встретить. Правда, после Изменения ПДА «подглючивали», и я об этом новичков честно предупредил. Сам же я нанес на карту наш предполагаемый маршрут и точки аномалий и мутантов. Мало ли, что. Пригодится.
Патриот молча тащил снарягу и гитару. Я решил, что слухи о его непереносимости сильно преувеличены.
Пригоршню я сперва поставил первым, но он постоянно оборачивался и пялился на Энджи, пришлось перестраиваться: я – первый, за мной – Патриот, следом – Вик, Энджи, Шнобель. И замыкает Никита. Пусть себе глазеет на обтянутый камуфляжными штанами зад девушки – я Пригоршню знаю, он всегда настороже, его ничто не отвлечет.
Идти вглубь несработанной командой – верная смерть, поэтому я разработал план. Простой на самом деле и банальный: учебная тревога. Где-то через час команда подустанет и внимание рассеется, это естественно. Тогда и будем работать.
А пока что все были сосредоточены, как американские шпионы в тылу врага.
Ни шуточек, ни разговоров. Красота, в общем, загляденье, а не отряд. Опыт подсказывает: скоро начнутся перешептывания, потом – болтовня, потом Энджи отвлечется на цветочек у дороги, потом захочется сделать привал, «бывалые» начнут травить байки…
Удивительно: погожее весеннее утро, начало приключения, а настроение у меня ворчливое, как у старой бабки. Не к добру. Хоть назад поворачивай.
Я поднял руку, останавливая движение.
Спутники послушно замерли. Обернулся: Вик, застигнутый командой посреди шага, аккуратно поставил ногу и виновато улыбнулся. Молодцы.
– Спокойно. Никита, подойди-ка.
Никита «змейкой» прошел отряд (красовался перед Энджи, не иначе) и приблизился, изображая послушание и почтительность.
– Рядовой Пригоршня здесь!
– Никит, ты ничего не чувствуешь?
– То есть? – моментально насторожившись, уточнил напарник.
– Твоя интуиция ничего не подсказывает?
– Нет. А должна?
– Да ничего, вроде. Как-то мне муторно.
– А пить вчера надо было меньше! – фыркнула Энджи.
– Ты того, – прогудел Никита, – не надо. Химик разное чует, просто не всегда понимает.
Вик почесал нос и уточнил:
– А что ты чувствуешь?
– Да ничего, – мне надоела пустая болтовня. – Ничего. Показалось. Пойдем.
Никита задержался, прежде чем вернуться в хвост, заглянул в лицо:
– Что, Химик?
– Сам не знаю. Будь настороже на всякий случай.
Двинулись. Солнце припекало все сильнее, обещая, что теплое утро скоро превратится в жаркий день. По спине медленно, щекотно текла первая капля пота. Зудел над ухом комар. Я перекинул рюкзак на живот и, не сменяя темпа, достал из кармашка ПДА. На экране было пусто, только по краю двигалась зеленая точка – кто-то из сталкеров.
Да что ж такое-то?! Муторно, тошно. Неужто права Энджи, и я просто выпил лишнего и недоспал?
И ощущение, что следят за нами. Пристально так смотрят куда-то в район седьмого шейного позвонка. Сквозь прицел оптической винтовки.
Впрочем, слежку заметил бы Никита. И на ПДА бы сигнал был.
Расслабься, Химик, тебя просто накрыло паранойей. Это бывает. Лучше быть живым параноиком, чем доверчивым, но мертвым типом.
Если верить карте (а как не верить схеме, нарисованной самим Картографом?), опасных аномалий поблизости не было. Местность вполне открытая: поля, перелески, рощи, ни высоких холмов, ни глубоких оврагов, ни даже построек – только левее, километрах в трех, россыпь домиков. Это деревня Глыбово, давно заброшенная и сто раз обшаренная. Ничего интересного. Думаю, там даже облегчалку не найти: все новички первым делом осматривают поселки и деревни недалеко от Любеча.
– Я вот, чего не пойму, – внезапно заговорил Патриот. – Эти, ночные. Это кто был?
– Черт знает, – откликнулся Никита, – не разглядел. Без знаков отличия. Ни нашивок, ни шевронов.
– У меня кто-то схрон вскрыл, – пожаловался Патриот. – Я туда – смотрю, переложили. Ничего не забрали. Даже деньги.
Вот это новость!
– Ты почему раньше не сказал? – озвучил мою мысль Никита.
– Думал, может, я сам переложил – и забыл. Не, не забыл. Не перекладывал. У меня внизу, значит, патроны для автомата, сверху – для пистолета. А было наоборот.
– Карты, схемы? – уточнил я.
– Такого в схроне нет.
Прекрасно! За картой охотятся. Кто? Вряд ли натовцы, они бы нас повязали и допросили. Скорее, кто-то из своих, потому никого и не убили, чтобы шумиху не поднимать, обыскивали-подслушивали.
В таком случае нужно ждать нападения.
Только отойдем подальше, враг себя обнаружит.
Повисло нехорошее молчание – все подумали о том же. Нарушил его я:
– Ночью нас хотели не убить, а отвлечь. Пока мы воевали, они быстренько нашли ваши схроны, номер Энджи обыскали. Нас пока не трогали – не знали, что мы при делах.
– А меня не обыскивали, – подал голос Шнобель. – Правда, у меня не заначка – одно название.
– Вот куда ты, Шнобель, деньги деваешь? – поразился Никита. – Ты же пригоршнями гребешь, не хуже нас! Ну, чуть хуже.
– Куда надо, туда и деваю. В банк на депозит. На мирную старость.
Пригоршня с Патриотом заржали. А я подумал, что эта ситуация мучительно мне напоминает знакомство со Шнобелем. Предатель – он предатель и есть. И дурак, к тому же, если так открыто признается: его единственного не тронули.
Совсем уж истоптанная сталкерами местность тем временем кончилась. Я вытащил горсть гаек и принялся кидать перед собой в особо подозрительных местах. Сейчас хорошо, трава свежая, зеленая. Если «жарка» какая-нибудь или гравитационная аномалия – видно. Пожухнет зелень или примнет ее, будто зверь повалялся, значит, надо туда кинуть гайку. Любые две выступающие точки – булыжники, кочки, тем более – холмы намекают на опасность. Между деревьями тоже лучше не соваться, там тени пятнами, можно чего-нибудь не заметить. А уж паутина… Зона не любит суеты. Зона благосклонна к осторожным, но любопытным, а суматошных предпочитает убивать или калечить сразу.
Под ноги будто сама сунулась заброшенная грунтовка – только и осталось от дороги, что две еле намеченных колеи. И кое-где торчали столбы, правда, провода давно уже срезали.
Отряд снова притих. Все старались попадать след в след.
Я прислушивался, принюхивался и настраивал себя на Зону.
Вот там, чуть правее, танцует столбик «однодневок». Или правда мошкара толчется, или же аномалия. Вроде, мы мимо проходим, только вот не хочется мне наступать на дорогу. Настолько не хочется, что аж воротит.
Дав группе сигнал остановиться, я бросил гайку в направлении мушек. Они брызнули врассыпную, и тут же снова собрались в столбик. Вниз-вверх, вниз-вверх, танец ритмичный, примитивный. Да безопасно там, даже симпатично. Цветы желтые, кажется, лютики, глянцевые листики травы. Вниз-вверх… Надо же, такие примитивные организмы – а так красиво выплясывают. Наверное, им хорошо. Туда и направимся, точно.
Улыбаясь от умиления, я шагнул к мошкам.
– Стой! – заорал кто-то за спиной.
А вот завидовать – дурно. Я сейчас наслажусь зрелищем вблизи, вплотную подойду, чтобы полюбоваться, а вы оставайтесь, если хотите.
– Стой, Химик! Андрюха, стой! Замри!
Нет, ну каков друг, а? Товарищ боевой, называется. Мог бы составить компанию, а не завидовать, не пытаться остановить меня на пути к счастью.
– Никита, останови его! – Энджи.
– Замри! – Патриот. – Ни шагу. Нельзя к нему приближаться. Его «повело».
– Вот ведь копать-колотить! – Никита. – Отойти всем. Три шага назад. Я попробую…
Шмяк.
Я не устоял – упал, когда в висок прилетело что-то увесистое. Голова загудела, но в ней прояснилось. Мошки все еще танцевали, и я с трудом отвел взгляд – мельтешение вызывало тошноту, но притягивало.
Прямо перед носом валялся женский, небольшого размера, берец.
– Ну ты даешь! – восхищенно выдохнул Никита. И тут же добавил уже для меня: – Закрой глаза и ползи назад.
Послушно зажмурившись, я сдал задом. Никита командовал, наконец, крикнул:
– Хватит. Вверх, на небо гляди.
– А что он там увидел? – поинтересовалась Энджи.
– Что бы ни увидел, – влез Шнобель, – советую туда не смотреть. Лучше небом любуйтесь. Или другом нашим Химиком.
Я перевернулся на спину. Небо было ярко-голубым, без единого облачка. В руке я, оказывается, сжимал берец, спасший жизнь. Скосил глаза и увидел Энджи, поджимавшую босую ногу.
– Спасибо.
Сесть получилось с трудом.
– Твой? Держи. Ты мне жизнь спасла. Как догадалась-то?
– Ты пялился в одну точку и нас не слышал. И улыбался так… Дебиловато. Что тебе не свойственно, ты же не Никита. – Комплимент я оценил по достоинству. – Хотелось дать оплеуху, но Пригоршня велел не суетиться. Тогда я решила в тебя чем-нибудь кинуть. А кроме ботинка ничего под рукой не оказалось.
– Еще раз – спасибо! – Мне удалось встать и поклониться, хотел руку поцеловать, но под взглядом Никиты не решился. – Туда не смотреть. Мерзкая штука, ловит и ведет. Раньше такого не было.
– Вообще много психических развелось аномалий, – встрял Патриот. – И одна другой гаже.
– Ты идти можешь? – уточнил на всякий случай Пригоршня. – Первым?
– Могу. Странно, что я опасности не почувствовал.
О том, что муторно было с утра, я пока промолчал. Никуда не делись ни пристальный взгляд (упиравшийся в основание черепа, куда ни поворачивай), ни ворчливо-унылое настроение. Еще и сердце после передряги сбоило, частило.
Энджи закатала брюки до колен и принялась зашнуровывать берец, Пригоршня пялился на ее ногу. Я пощупал висок и скулу – синяк обеспечен.
– По дороге, за мной. По левой колее. Шагом – марш.
Двинулись.
Медленней, чем мы с Пригоршней обычно ходим в этих краях. Впереди, вся в кипенье зелени, показалась очередная заброшенная деревушка, Сорокино. Двенадцать домов, брошенных после катастрофы, проваленные крыши, темные срубы… Кажется, там и до образования Зоны почти никто не жил. Может, несколько древних бабок коротали век, ковыряясь в огородах.
Я брел нога за ногу, как на собственные похороны. Дойти до какой-нибудь рощи, да хоть до деревни, и объявить привал – приключение подействовало с неожиданной силой, выбило из колеи. Это меня-то, любимчика Зоны, бывалого сталкера! Словно лет мне так за шестьдесят, гипертония и все прелести старости, тремор, озноб. Я уже совсем приуныл и собрался позвать Пригоршню занять место ведущего, как вдруг осенило.
То есть, не «вдруг осенило»: небо начало темнеть, стих легкий приятный ветерок и перестали жужжать насекомые. Даже наши шаги стали бесшумными.
Елки-палки!
Если бы не проклятые мушки, понял бы давно: приближается выброс! Ни одного мутанта в округе, тишина эта проклятая!
Обычно я чувствую его за приличное время до начала, а тут списал свое состояние на адреналин.
Чем, интересно, мы прогневали Зону, что аж моя удача истончилась?
Ладно, вопросы будем задавать потом, тем более – риторические.
– Стой! – заорал я, оборачиваясь к своим. – Ребята, проблема. Минут через пятнадцать будет выброс.
Энджи слабо ойкнула и зажмурилась. Через секунду открыла глаза, упрямо закусила губу и сжала кулаки. И молчала – ждала распоряжений.
Вот так, взяли, называется, «любимчики Зоны» группу новичков…
– Это значит, надо где-то укрыться? – уточнил Вик.
– Обязательно в помещении, а лучше – в подвале.
– Деревня? – спросил догадливый Пригоршня.
– Придется.
Аномалии – опасность понятная и преодолимая. В крайнем случае, сгинет один член группы, а вот если попадем под выброс, умрем вместе. Мы прибавили шагу, точнее, побежали. Гайки летели во все стороны – я швырял их вперед, остальные – вбок. Топот гулко разносился в замершем воздухе, как будто мы неслись не по заросшей травой дороге, а по бетонным плитам где-то в помещении. Земля больно била в пятки, рюкзак тянул назад, но деревенька приближалась. Ходу до нее таким темпом было минут семь-десять. Будем надеяться, укрытие найдется где-то с краю.
– Хотел бы. Я. Знать. Ради. Чего. Подыхаем! – пропыхтел Шнобель.
– Карту! Я отдам вам карту! – воскликнула Энджи.
Ага, будто от обещания мы сразу перестанем придуриваться и достанем из рюкзаков надувное бомбоубежище…
Небо постепенно багровело.
Успеем, не успеем ли? Ох, Зона-матушка, взмолился я про себя. Ты столько раз меня выручала, да и я тебя выручил, вспомни, пожалуйста! Мы же не губить тебя идем, мы идем за новыми артефактами! Ну да, я – олух, сигналов не понял, да что, умирать, что ли?!
Сколько раз был не в шаге даже – в миллиметре от смерти, и каждый раз не верил. Кажется, вот сейчас прилетит волшебник в голубом вертолете и спасет. За спиной пыхтели товарищи. Гайки показывали, что путь чист.
Еще несколько шагов в гору (дыхание сбилось, пот заливает глаза) – и вот деревня.
Я здесь никогда не был. Не та квалификация, чтобы рыскать по исхоженным местам. Поэтому удивился, увидев, что деревня оказалась вовсе не живописными руинами в окруженье садов, а остатками то ли фермы, то ли колхоза, то ли чего-то еще.
Дорога изгибалась подковой. Дома стояли в одну линию, и то, что издалека казалось деревьями, было разросшейся малиной, бузиной и сиренью. Переплетаясь, ветви кустов образовывали непролазный засов, закрывая дома – покосившиеся, с проваленными крышами, но, похоже, никогда не бывшие по-настоящему жилыми. Скорее это технические постройки… Чуть в стороне – ангар или теплица, полукруглое вытянутое здание, обшитое ржавой «гофрой». Возле него зарослей нет.
Меня колотило уже, как в ознобе. До выброса оставалось буквально несколько минут. Уже давило на уши, волосы вставали дыбом; сбилась с темпа бега Энджи (обернулся на звук: девушка всхлипнула, когда Пригоршня схватил ее под локоть и устремился вперед). Было не до аномалий. Я все еще «выщелкивал» гайки, как ребенок – ядрышки вишни, но практически не следил за ними. Двум смертям не бывать.
Вик вырвался вперед.
Вот что значит – адреналин. Новичок перед лицом невиданной опасности потерял голову и страх. Он несся, как спринтер, хотя рюкзак не снял и оружие не бросил, к полукруглому зданию, к его приоткрытым воротам. Перед мысленным взором возникло классическое: мы вламываемся, секунда счастья и облегчения (под крышей выброс нас, конечно, заденет, но не сильно) – а там мутанты. Всякая тварь в Зоне ищет укрытие, потому и мало зверья в полях и лесах, всякая тварь жмется к постройкам, чтобы пережить выброс.
Или – аномалия.
Такое тоже бывало, сталкеры попадали в ловушку, уже, казалось бы, достигнув безопасного места.
Останавливать Вика я не стал. Он мне не сват и не брат, не приятель даже, хотя человек симпатичный. Но перед лицом смерти каждый становится эгоистом, и я не исключение. Пусть лучше погибнет Вик, чем Пригоршня или даже Патриот. Да Шнобель дороже!
С победным воплем Вик налетел на дверь, налег всем телом – ржавые петли заскрипели, створка поддалась. Большая, метров пять высотой. Вик ввалился внутрь. Я невольно притормозил, вслушиваясь. Он не кричал.
Быстрее!
Воздух стал вязким. Ноги заплетались. Кто-то, кажется, Шнобель, ухватил меня за шиворот и дернул. Я упал в темноту ангара.
– Навались! – скомандовал Пригоршня.
Снова заскрипела, закрываясь, створка. Стало совсем темно и тихо, только спутники тяжело и часто дышали. Заверещали, предупреждая об опасности, ПДА.
И ударил выброс.
Он был похож на предыдущие и одновременно – совершенно другой. От обычного мы бы вряд ли смогли укрыться в ангаре…
Затрясло. Я упал, придавленный рюкзаком, и принялся выпутываться из лямок. Зубы стучали, по железной крыше укрытия будто огромным молотом лупили. Аж уши закладывало. Сквозь щели в обшивке пробивались лучи света – ритмичные ярко-красные вспышки. Вокруг катались, рычали спутники. Энджи ругалась, что тот боцман, тройным загибом, а Патриот молился вслух, правда, Яриле. Почему Яриле, он и сам наверняка не знает, а спросишь потом – не вспомнит.
Говорят, что во время выброса Зона очищается, убирает неугодных. И всегда почему-то – ворон. Правда, потом они вновь появляются…
Говорят, Зона выбирает, кому выжить.
Кажется, нам везло.
Но вот о чем не говорят, молчат стыдливо – во время выброса едет крыша. Виновато ли аномальное излучение, светозвуковые эффекты или банальный страх, но факт. Едет далеко и шустро.
Во-первых, когда подбрасывает и трясет, теряешь ориентацию в пространстве. Во-вторых, утрачиваешь всякое представление о времени. Сколько длится выброс, неизвестно, то ли минут двадцать, то ли несколько суток. В-третьих, мерещится разное.
В этот раз время привычно изменилось, точнее, я из него выпал, но тем не менее понимал: мы – в заброшенном ангаре, вокруг бушует стихия, силясь стереть нас с лица земли. За пределами убежища словно война шла. Мне удалось подняться на четвереньки, освободившись от рюкзака, и осмотреться. Вытянутое помещение было пусто – то ли Зона хранила, то ли языческие боги Патриота, то ли новичкам повезло. Только в дальнем конце чернела какая-то техника, вроде, трактор, и неприятно мерцала паутина.
Ну, мы-то ученые, туда не сунемся.
Уныние и фатализм испарились – оказывается, мое дурное настроение было предчувствием выброса. Теперь я снова радовался жизни (насколько можно радоваться, когда пол под тобой танцует, здание, в котором укрылся, трещит, и за стенами – форменная дискотека великанов).
С последним ударом я распластался на полу.
Зона прошлась исполинским утюгом, разглаживая складки, убирая микробов. Кости затрещали, череп сдавили с висков, во рту появился привкус крови. Меня будто вытянули, а потом – резко сжали, и я потерял сознание.
Когда очнулся, было тихо.
Характерное затишье после выброса, знакомое каждому удачливому сталкеру. Не мертвое, как перед катаклизмом, а живое. Снова поднимается ветер, задувает в щели укрытия. Какая-то пичуга – сразу слышно, офигевшая от произошедшего – пробует голос. Сдавленно рычит Никита. Шумно, тяжело, как после пробежки, дышит Энджи, обхватившая колени. Стонет Вик. Шмыгает Шнобель. Патриот кряхтит, поднимаясь.
А я, между прочим, все еще лежу. И пытаюсь понять, сильно ли досталось, не облучило ли, вдруг я уже лысый и в пятнышко?
– Все живы? – спросил я.
Дружное постанывание было ответом. Первым оклемался Никита. Встал, осмотрелся.
– Повезло. Говорили, сталь от выброса защищает, а я не верил. Зря.
– Это не такой был… Все заметили?
Энджи и Вика, понятно, вопрос не касался. Патриот, Шнобель и Никита кивнули: заметили, и потянулись к ПДА. Я проверил свой: все еще помехи, сказывается остаточное излучение. Выходить в ближайшее время опасно.
Все кости ноют, в ушах по-прежнему звенит, и голова соображает паршиво, как после нокаута.
– И что дальше? – спросила Энджи очень тихо, я обернулся: она отвела взгляд.
– Что-что… Идем. Какое-то время будет тихо. А до «Перевалочной базы» еще ходу и ходу.
Патриот осматривал гитару в поисках повреждений. Пригоршня пялился в дальний конец ангара. Там, у предполагаемого трактора, что-то шевелилось. Зажужжала «динамка»: аккумуляторные фонари мы пока что не могли использовать.
Неяркий луч высветил странный силуэт.
У «динамки» луч слабенький, дрожащий в такт противному жужжанию механизма, вырабатывающего электричество, но даже с таким хреновым источником света Пригоршня разглядел движения в дальнем конце ангара.
– Там! – прошептал он, ткнув пальцем в указанном направлении.
Я поднял свою «динамку», приналег на рукоять, выжав из лампочки весь ее потенциал – это, конечно, не тактический «шурфайр» в двести люмен, но и такого освещения хватило, чтобы неясный силуэт вдалеке испуганно шмыгнул в сторону.
– Мутант, – сказал я. – Выброс пересиживал. Черт, башка-то как трещит… Будто с бодуна.
– Пошли, замочим его, – предложил Патриот.
– Отставить, – скомандовал я, оглядев Энджи и Вика. Бледные, дрожащие, они еле могли ходить, хотя Энджи старалась выглядеть сильной и независимой. Тащить обузу за собой глупо, бросать их здесь без охраны еще глупее. – Патриот, Шнобель – остаетесь с цивилами. Держать под контролем вход в ангар. Мы с Пригоршней разберемся с мутантом… или мутантами, если их много. Вряд ли там что-то серьезное…
Как всегда перед боем, я проверил оружие. Привычка, вбитая в подкорку за годы жизни в Зоне: если от оружия зависит твоя жизнь, проверяй и чисть его при каждой возможности. «Эмка» была в порядке, разве что коллиматор загнулся после выброса, но это понятно, на то он и электромагнитный импульс. АА-12 Пригоршни, оружие гениальное в своей простоте, работал, как часы. В принципе, в помещении, да на ближней дистанции, заряд картечи или жакан куда эффективнее маленькой пульки калибра 5,56 из М-4 – поэтому Никита остановился на дробовике, сменив коробчатый магазин на дисковый, в котором патроны с пулей чередовались с патронами с дробью «нулевкой». Запасной магазин с картечью (не лишняя мера, учитывая прожорливость АА-12) переложил в ближайший подсумок на разгрузе.
Я загнал патрон в подствольник «эмки» и клацнул затвором глока.
– Ну что, пошли? – спросил Никита, когда я убедился, что Патриот и Шнобель заняли круговую оборону по всем правилам фортификационного искусства.
– Пошли, – сказал я.
Двинулись вперед на полусогнутых, в режиме «я иду – ты прикрываешь». В ангаре царил полумрак, под ногами хрустело битое стекло. Сквозь в дыры в крыше пробивались косые солнечные лучи. Сейчас бы ПНВ, или тепловизор, да всю электронику вырубил выброс. А «динамкой» особо не пожужжишь с винтовкой-то в руках.
Может, оно и к лучшему – тишина в ангаре висела гробовая, даже птицы заткнулись после выброса. И если мутант дернется, мы его услышим. И замочим. Задолбали эти мутанты, не жизнь, а видеоигра какая-то! Развелось их в Зоне тьма тьмущая, давно пора под нож пустить, устроить мутантоцид…
– Стой! – Пригоршня поднял руку и замер. Я последовал его примеру. – Чуешь? – спросил бывший десантник.
– Не-а, – ответил я. Я и вправду ничего не слышал.
– Запах, – одними губами прошептал Пригоршня.
Я принюхался. Пахло… нет, скорее пованивало чем-то знакомым. До боли, я бы сказал, знакомым. Старыми вонючими носками, вот. Тухлой капустой. Кислым молоком.
– Шелоб, – похолодев, произнес я. Ну, вот уж попали так попали!
Сам дурак, виноват. Раньше надо было догадаться. Все ж признаки на лицо – паутина, уединенное место, светобоязнь, малая подвижность днем…
Мы нарвались на шелоба – гигантского паука-мутанта, к счастью, ведущего отшельнический образ жизни. Одна такая тварь может с легкостью разорвать отряд из пяти-шести сталкеров. Две – если кому-то не посчастливилось застать пауков во время спаривания – оплетают за пару минут и пожирают за пару дней десяток подготовленных бойцов.
И мы, кажется, ее уже разбудили.
Первым порывом было вернуться за Патриотом и Шнобелем – против шелоба каждый ствол на счету. Но поворачиваться спиной к твари, выстреливающей паутиной на двадцать метров, не очень хотелось, а рации, естественно, не работали.
В дальнем углу, за ящиками, что-то пошевелилось. Что-то, удивительно похожее на паучью лапу. Я вытащил из подсумка светошумовую гранату – шелобы не любят ни света, ни шума, и эта штука способна слегка контузить тварь. Правда, когда шелоб очухается, он уже не будет таким медлительным и степенным. Но придется рискнуть.
Я показал гранату Пригоршне, тот кивнул, поняв мой план, и вскинул дробовик. Я выдернул чеку, размахнулся и швырнул «зорьку» по пологой траектории за ящик, где, предположительно, сидел шелоб.
Конечно, я бы предпочел швырнуть туда коктейль Молотова, а лучше банку с напалмом, а еще лучше гранату с белым фосфором, но ничего из этого у меня не было. За неимением гербовой пишем на простой.
Я зажмурился, зажал уши, открыл рот, чтобы уровнять давление внутри и снаружи черепа – иначе может порвать барабанные перепонки, и отвернулся. Ахнуло глухо, сквозь плотно сжатые веки полыхнуло белым огнем.
Можно считать, что шелоб контужен на полторы-две минуты.
Пригоршня – десантура, что тут скажешь – перенес взрыв «зорьки» лишь слегка прищурившись, да придержав свою шляпу. Я махнул ему рукой, и мы двинулись вперед, обходя мутанта с двух сторон.
Конечно, был соблазн закидать тварь обычными гранатами, но я знал, что псевдохитиновый панцирь шелоба держит бронебойно-зажигательную пулю из «Баррета» пятидесятого калибра, так что осколки ему уж точно будут ни по чем. Поэтому план был таков: огнем из АА-12 Пригоршня отвлечет тварь на себя, пока я засажу гранату из подствольника в единственной уязвимое место – подбрюшье, как раз между передними лапами… Правда, стрелял я не так, чтобы очень метко.
– Пригоршня, – тихо, практически беззвучно, позвал я. – Меняемся оружием.
Хорошо, мы – сработанная команда. Никита протянул мне дробовик, я отдал ему «эмку» с гранатометом.
Но плану, как и любому плану в реальной ситуации, не суждено было сбыться.
Едва мы вышли из-за ящиков, шелоб (ох и здоровенный же оказался гад!) выстрелил паутиной в потолок и потащил свою грузную тушу вверх, чтобы оттуда рухнуть нам на головы.
Чисто рефлекторно Пригоршня выпалил твари вслед. Граната попала в панцирь и разорвалась с беспомощным хлопком. Тварь этого даже не почувствовала, разве что качнулась на струне-паутине, точно босховская пародия на маятник Фуко.
Пригоршня заматерился, влупил вдогонку пару коротких очередей и полез в подсумок за следующей гранатой. Я же, судорожно размышляя, углядел одну-единственную из всех возможность вывести врага из строя.
Шелоб зацепился за крышу ангара – старую, прогнившую, местами прохудившуюся. Весь ангар, заброшенный сто лет назад, казалось, держался исключительно на паутине мутанта.
Я вскинул АА-12, хорошенько уперся в плечо (амортизаторы амортизаторами, но автоматический дробовик двенадцатого калибра все равно пинался, как мул) и начал стрелять по крыше, вышибая шиферные листы и кроша в мелкую труху толевые теплоизолирующие прокладки.
Ангар загудел, как жестяная бочка, по которой начали бить железным прутом.
Сухо клацнул затвор дробовика. Нажать на защелку магазина, пустой барабан падает к ногам, но рука уже вставляет следующий, с картечью. Опять стрелять. До упора. До щелчка. Терять нечего.
Есть! Получилось!
Что-то из того полукилограмма свинца (точно? Точно; навеска дроби грамм тридцать, пуля – грамм двадцать, я выпустил полный барабан, шестнадцать с дробью, столько же с пулями, ого, это ж почти кило!) развалило каркасную балку, к которой прилипла паутина, и шелоб, внезапно потеряв точку опоры, сорвался вниз.
В полете Пригоршня успел всадить в паука весь магазин «эмки». То ли суммарная кинетическая энергия крошечных пулек сыграла свою роль, то ли просто Бог сегодня был на нашей стороне – но шелоб, сорвавшись с паутины, перевернулся в воздухе и рухнул на спину, выставив беззащитное брюхо.
Вот такой вот расклад – перед нами лежал на спине опаснейший мутант, а мы стояли, как два дятла, с пустыми магазинами. А времени было чуть-чуть, паук не черепаха, перевернется быстро.
Не раздумывая, я дернул из кобуры «глок». Пригоршня отзеркалил мои действия. Два пистолета, по семнадцать патронов в каждом. Патрон, конечно, слабенький, девять на девятнадцать «парабеллум», не «магнум триста пятьдесят семь», но тридцать четыре пули, выпущенные из двух столов за пару секунд, вскрыли брюхо шелоба, как щипцы раскалывают панцирь лобстера, поданного в хорошем ресторане.
Потекла белая слизь и зеленоватая кровь.
– За ВДВ! – заорал Пригоршня, отшвырнул пустой «глок», выхватил нож и бросился в атаку, кромсая нутро шелоба широкими размашистыми ударами.
Во все стороны полетели слизкие ошметки. Шелоб издох. Бой, длившийся чуть более пары минут, был окончен. Мы победили.
У меня даже голова перестала болеть.
Пора было отправляться в путь: после выброса мутанты тихие, и путешествие по Зоне можно назвать даже приятным, грех этим не воспользоваться.

Глава 4

По небу ползли облака. Точнее, не так: казалось, что небо затянуто полупрозрачным пледом, сквозь который просвечивается далекое холодное солнце. Тени были блеклыми и квелыми. Будь я фотографом, не нарадовался бы, это ж идеальное освещение.
Из-за частых туманов растительность в Зоне не выгорает до самой осени, правда, цвет листьев и травы будто разбавлен водой.
Вот топаешь по Зоне, смотришь по сторонам и понимаешь, какое тут все… хрупкое, что ли? Зыбкое, эфемерное. Как твоя жизнь. Проморгал аномалию, и нету тебя. Единственное настоящее – плечо напарника. А напарника надежнее Пригоршни просто быть не может.
Я покосился на ПДА, уже предчувствуя, что там не будет зеленых точек, обозначающих людей. Так и оказалось. Нет за нами слежки. Или все-таки есть?
От рюкзака со снарягой разболелась спина, будто в позвоночник кол загнали. Пригоршня шагал первым, тяжеленный рюкзак был ему нипочем, а вот Энджи страдала, хоть вида не подавала, да и Вик пыхтел, как старый паровоз.
Если не устраивать привалы, то завтра они не смогут разогнуться, следовательно, мы потеряем время.
– Сиеста! – объявил я, когда мы вышли на небольшую поляну, со всех сторон окруженную соснами. Подлеска тут не было, значит, врагу негде укрыться и сложнее подкрасться незаметно.
Энджи тотчас скинула рюкзак, уселась в траву и принялась потягиваться. Причем казалось, что она вовсе не устала, а нежится на солнышке, как кошка. Пригоршня восторженно понаблюдал за ней, потом вытащил из кармана жменю гаек с белыми тряпичными хвостами, раскидал их по поляне и вздохнул с облегчением: аномалий не обнаружилось. Шнобель, не дожидаясь команды, ринулся собирать гайки.
Сладко зевнув, Патриот вытащил из рюкзака мешок, расстелил его на земле и принялся сервировать стол: две банки паштета, чуть придавленный помидор, шпроты, нарезанный хлеб, кусок копченого сала. Вот проходимец, стремится сбросить балласт пораньше!
Энджи пересела к «столу» и принялась мазать хлеб паштетом. Вик разминал спину. Шнобель опустился на землю рядом с Пригоршней, который, жадно поглядывая на Энджи, заглотнул первый бутерброд и вернул ему гайки.
– Сильно не наедаемся, а то в сон клонить будет, – предупредил я, глянул на ПДА, где обозначалось скопление зеленых точек – наша команда. Чужаков поблизости не наблюдалось.
Пока остальные насыщались, мы с Виком несли вахту, я боковым зрением следил за ним и отмечал, что он не скован, взгляд его цепок, движения экономны, со стволом тоже профессионально обращается. Давняя ментовская выучка, должно быть.
Но почему тогда они собрались идти в Зону с практически бесполезным оружием? Еще один вопрос без ответа. Надеюсь, в этот раз напарники никакой подлянки нам не готовят.
Пригоршня насел на сало, разложил ломтики по хлебным кускам и поглощал, буквально заглатывал. Патриот ел медленно, с чувством. Шнобель все обильно сдабривал молотым черным перцем. В животе заурчало, и я сказал:
– Проглоты, оставьте что-нибудь!
Энджи, сидящая ко мне спиной, отодвинулась, открывая взору отложенные в сторону бутерброды, и улыбнулась:
– Не переживайте, я о вас позаботилась.
От ее улыбки на душе потеплело.
– Видишь, Пригоршня, – сказал я с укором.
Но толстокожий Никита лишь активнее стал лопать бутерброд, ничуть не пристыженный.
Шнобель вытащил из кармана нож и смачно щелкнул лезвием, открывая. Весь вид сталкера подсказывал: это вам не китайский складень, который в каждом переходе можно за десять баксов купить, это – крутая мужская игрушка. Пригоршня среагировал, всмотрелся – и разве что слюну не пустил.
– М-можно? – он протянул руку.
Я удивился. Вообще подобное возбуждение у друга вызывали только тесаки типа «боуи», подходящие для убийства, а тут – складной нож не очень крупных размеров. Ну, сантиметров двадцать, может, чуть больше. Рукоятка черная, лезвие – как лепесток. Гладкая кромка, без серейтора.
Шнобель вложил нож в ладонь Никите, улыбаясь, как отец новорожденного младенца при демонстрации оного бабушкам и заинтересованным родственникам.
– Китай? – спросил Пригоршня, открывая и закрывая лезвие.
– Ты что?! – оскорбился Шнобель. – Родной, из Аризоны, лапочка, кастомный.
Признаться, их диалог звучал для меня диковато. Сам я предпочитал ножи простые и функциональные: складень Spiderco для повседневного использования (колбасу порезать ну или мутанта при необходимости) – всегда на клипсе в кармане. А в ножнах на бедре – SOG Pentagon. И то, и другое не стоило диких денег, и при этом оба ножа служили мне верой и правдой. Пентагон, по выражению Никиты, годился «только чтобы убивать», но ситуация, когда кого-то надо убить ножом, в Зоне возникает крайне редко. Поэтому я, не мудрствуя лукаво, и его использовал для бытовых нужд.
– Какой-какой? – уточнила Энджи с умным видом.
Я расслабился: сейчас все расскажут, и не буду выглядеть тупым. Это девочке позволительно не разбираться в холодном оружии, а не бывалому сталкеру.
– Кастомный, – пыжась от гордости, повторил Шнобель, – коллекционный, значит. Штучное производство, дизайнерская работа, не дешевка штампованная.
– Уж не сказал бы, что Microtech дешевки делают, – пробормотал Пригоршня, пробуя нож, сделал несколько выпадов, перехватил, кивнул одобрительно. – А коллекционные вообще заоблачных денег стоят. И не жалко было за нож отдавать?
– А что, – фыркнул Шнобель, – с «опенелькой» ходить, как грибник? Нет уж, нож должен быть дорогим. Однажды он спасет тебе жизнь.
Я подвинулся поближе и снова уставился на складень. Ну да, сталь хорошая, видно. Собран качественно. В руке, наверное, удобно лежит.
– И почем?
– Да ерунда, – потупился Шнобель, – полторы тысячи «зеленых».
Теперь все смотрели на оружие другими глазами. Если человек столько за вещь отдал, она же, наверное, этих денег стоит?
– Надо бы и себе… но мне у Microtech больше фронталки нравятся.
– Выкидухи? – с видом знатока прищурился Шнобель. – Есть у меня несколько… коллекционирую я их. Но, понимаешь, автоматическая фронталка красивая, стильная, только не очень функциональная. Круто, да: вытащил из кармана, она в процессе открылась. Знаю я одного парня, он бедро такой пропорол. А боковые, складни, моя прям страсть.
– Как называется-то? – отмерла Энджи, видимо, все это время подсчитывающая, сколько шмоток можно купить за стоимость одного такого ножика.
– Microtech Marfione Custom D.O.C. – С придыханием проговорил Шнобель. – Аббревиатура расшифровывается как Death On Contact. Понятно? Сам Энтони Марфионе делал. Представляешь? Его ножи только вручную собираются, клиенту – пожизненная техническая поддержка, гарантия… Все материалы американского производства, а девяносто пять процентов комплектующих именно Микротек делает. Это вам не Китай! Подогнано идеально, лезвие – загляденье.
– Сам точишь?
– Ну да. Под углом тридцать пять градусов. К затуплению он и так стойкий, сталь очень хорошая. Я ему, – тут Шнобель забрал игрушку у Пригоршни и бережно закрыл, взвесил на ладони, – даже имя дал.
И замолк, ожидая, когда мы спросим.
– И какое? – уточнила Энджи.
– Я его зову Тоха-Смерть, ну, по имени создателя и по названию…
Девушка не сдержалась, фыркнула. Я покосился на Никиту: друг кивал задумчиво, явно одобряя приобретение Шнобеля.
Отобедавший Шнобель подошел ко мне и кивнул на стол:
– Смена пажеского караула.
Одновременно на место Вика встал Пригоршня:
– Приятного аппетита!
Моя рука потянулась к бутерброду, а Патриота – к гитаре. Он расчехлил ее, погладил по боку, как любимую женщину, коснулся струн. Я покосился на Пригоршню, втянувшего голову в плечи.
– Патриот, может, не надо? – взмолился Никита, но гитарист не слушал, наигрывал и насвистывал. Мелодия показалась мне приятной, даже подумалось, что чуждый культуре Пригоршня клевещет на Патриота. Но вскоре зазвучали слова:

– О том, как будет жить народ,
Не знали наши предки,
От Родового дерева
Оторваны все ветки.
Себя мы сами привели
К той пропасти бездонной…

– Отставить! – не выдержав, скомандовал я. – Шум привлекает мутантов. Мы не на пикнике.
Патриот пожал плечами и отложил гитару:
– Раньше не привлекали, а теперь привлекают.
– То специальные мутанты, жидомасонские, – не удержался от колкости Вик. – Они подобные слова слышат, и у них гон начинается, так что лучше не надо.
– Да ладно! – похоже, Пригоршня принял стеб за чистую монету, чем развеселил приунывшую Энджи.
– Да-да, – продолжил Вик, – их специально натовцы вывели, чтобы выжить истинных арийцев с исконной территории.
Патриот сказал совершенно спокойно:
– Вот смотрю на вас, вроде бы взрослые люди, должны быть сознательными, а вы… Из-за таких, как вы, с рабской психологией, мы и живем паршиво.
Вик вскинул руки и сделал вид, что пристыжен. Дальше провоцировать фанатика он не стал, скучно ему это – что ребенка дразнить. Зато Пригоршня завелся:
– И что ты хочешь, чтоб мы делали?
– Если каждый член общества скажет «нет» какому-то явлению, то его, явления, не будет, все просто. Каждый украинец сказал бы «нет» натовцам, и у самих проблем было бы меньше.
– Так мы что? – возмутился Пригоршня. – Нам что, идти и громить их базу?
– Примерно так рассуждает каждый. Зачем же громить? Просто выставить врага за дверь. Или будешь утверждать, что американцы – добрые дяди, раздающие печеньки за просто так? Это чтоб привыкали с руки есть. Вот. А если бы все… – он вздохнул и задумался. – Хотя чего я… Зона близко, и многие ваши мутировали. Жаль братский народ. И все из-за них, сволочей.
– Евреи виноваты? – спросила Энджи с напускным сочувствием.
К чести Патриота, он не стал спорить, замолчал. Привык, наверное, что мало желающих обратиться в его веру. Мне пришлось повидать много разных чудиков – и с паранойяльным синдромом, и безобидных ипохондриков, и религиозных фанатиков. Все они очень последовательны в своем бреде, но ни один из них не был способен свернуть спор, где попиралась его сверхценная идея. Это наводило на мысль, что дурашливость Патриота напускная, но что она скрывает? Еще один вопрос.
Уничтожив последний бутерброд, я растянулся на траве, глядя в небо, где, меняя форму, неслись облака. Подумать только, пару часов назад Зона была смертельной для всего живого – и вот, пожалуйста, идиллия… Стоп! Это что же, скопления аномалий и мутантов, обозначенные на карте, больше не актуальны?
– Так мы идем, или как? – пророкотал рвущийся в бой Пригоршня.
До него не доходило, что не все так выносливы, и людям надо восстановить силы. Объяснять ему я не стал. Поднялся и проговорил:
– Энджи, похоже, у нас прибавилось забот. Обозначенные на карте опасные места устарели. Дай-ка взглянуть на карту.
Девушка вынула из-за пазухи сложенный трубочкой листок, я разровнял его на коленке. Слева навис Пригоршня, справа – Шнобель. Присмотревшись, я не поверил своим глазам: карта изменилась! Точки, обозначающие верлиок, посерели и блекли буквально на глазах.
– Обалдеть! – не сдержался Шнобель. – Я один это вижу?
– Теперь понятна заинтересованность натовцев. Хорошо, что они узнали, у кого карта, позже, чем мы.
– А я о чем говорил! – подал голос Патриот.
Обеспокоенная Энджи молча поднялась и зашагала к нам. Уселась рядом со мной, нечаянно коснулась щекой плеча, отпрянула:
– Что там?
– Карта меняется, – объяснил я. – Появляются новые метки. Уникальная вещь. Бесценная.
– Это невозможно, – девушка покачала головой.
– А ты думала! – сказал Пригоршня. – Работа Картографа. Не, что-то покруче. Зеркало Зоны. Прикиньте, а? Малая, ты нам, точно, ее подаришь? Химик, мы ж озолотимся!
Девушка криво усмехнулась:
– Пообещала уже. Обещания я держу.
– Вот, а вы все говорите, что Зона – просто Зона, и нет у нее души! Есть!
– Да уж, с ее частицей в прошлый раз познакомились, – проворчал Шнобель, повел плечами и прикусил язык.
Все интересней и интересней. Картинка понемногу сложилась в голове. Имеется бесценная карта, за которую Бельмастый наверняка душу продал. Об этом прознали натовцы и решили ее отобрать. Какова вероятность того, что неискушенная девушка-сталкер окажется в нужном месте в нужное время? Очень маленькая. Однако карта внезапно попала к ней. Опять же, Энджи внезапно понадобился некий артефакт. Подозрительно все это и попахивает многоходовой комбинацией. Какую силу представляют Энджи и Вик? Военсталов? Но почему они сами не пошли за артефактом, зачем «светить» настолько ценную находку?
Однозначно, сила эта внешняя, связи внутри Зоны у нее минимальные. Однако они смогли выследить Бельмастого, как-то разузнали о карте, что требует ресурсов. А денег у них нет, что тоже странно. Нет, в картинке не хватает крупных очень важных фрагментов. Возможно, все именно так, как говорит девушка – ее версия наиболее убедительна. Но все же расслабляться и слепо доверять заказчикам не стоит.
– Сколько нам идти? – поинтересовался Вик, вставая и складывая «скатерть».
– Трудно сказать, – ответил Пригоршня. – Это Зона, тут прямых путей нет. Три дня.
– В худшем случае – пять, – дополнил я. – Неизвестно, какие нас ждут сюрпризы.
– Буду верить, что четыре, – решила для себя Энджи, поднесла руку к губам и закашлялась.
Отвернувшись, я открыл карту на ПДА и по памяти нанес все изменения.

Глава 5

После выброса изменилась погода. Сперва были легкие облака, но ближе к середине дня они собрались в сплошную серую завесу, и начал накрапывать мелкий дождь. Идти сразу стало скользко, но не жарко, и пропали доставучие комары. Ковбойская шляпа Пригоршни блестела от влаги, Шнобель натянул на голову баф (модный, в черепушку), подчеркнувший самую выдающуюся часть его лица. Пропали тени, и мерный шепот капель в листве заглушал звуки.
Шли, можно сказать, вслепую, руководствуясь гайками и ПДА.
Хорошо хоть, мутанты еще пришиблены выбросом. Ну, то есть можно на это надеяться. И хорошо, что есть карта Энджи. Правда, масштаб не все опасности позволяет видеть, только самые крупные аномалии или их скопления…
Мы двигались сосновым лесом, вполне прозрачным, если бы не завеса дождя, становившегося все сильнее.
В очередной раз глянув на экран ПДА, я заметил появившееся скопление зеленых точек – не так далеко от нас, а главное, в той стороне, куда мы идем.
Засада?
Вполне возможно. Особенно если в группе стукач.
– Оружие к бою. – Никита тоже заметил чужих. – Стрелять по команде.
По-прежнему гуськом, не меняя маршрута, мы приближались к неизвестным сталкерам. Паранойя, не отпускавшая с утра, разгулялась: я был практически на сто процентов уверен, что впереди – именно засада, и что нас положат, не спрашивая имени.
– Группа, стой. Никита, Патриот, Шнобель, что думаете по поводу?
– Нам все равно туда идти, – пожал плечами Шнобель.
– Может, и не по наши души, – прогудел Патриот.
– Глупо всем соваться. Надо отправить разведку, – резюмировал Пригоршня.
Ага, значит, мысли у нас сходятся.
– И кто пойдет? – вмешалась Энджи. – Как всегда, ты и Химик? Что-то это подозрительно: возникают проблемы, и вы их тут же решаете.
Не хватало еще нам перессориться!
– Девушка, милая, – проникновенно начал я. – Во-первых, я – командир отряда, и несогласных еще утром не было, а бунта я не допущу. Во-вторых, а кого ты предлагаешь отправить? Вика? Он без пяти минут час в Зоне, вляпается в аномалию – и поминай, как звали.
– Без проблем. Пойдем мы с Пригоршней. – Патриот, кажется, решил всех помирить. – Мне-то ты доверишь, Химик?
– Тебе – без проблем, ты старый сталкер. Значит, вы идете и смотрите, кто и что там впереди делает. Мы остаемся здесь и ждем вашего возвращения. Если что – стреляйте, придем на помощь.
– А я?! – возмутился Шнобель.
– А ты – со мной.
– Вот зря ты, Химик, мне не доверяешь. Зря. Между прочим, это обидно. Оскорбительно.
– Если бы я тебе совсем не доверял, подумай, пошел бы с тобой?
– Ну-у…
– Вот и не оспаривай приказы. Все всё поняли? Вперед.
Пригоршня и Патриот сняли рюкзаки и отстегнули с запястий ПДА, чтобы их нельзя было отследить, и чтобы чужаки думали, будто мы остановились и совещаемся. Проверили оружие и скрылись в лесу, скоро их перестало быть видно.
– Это могут быть враги? – спросила Энджи. – Которые следят за нами с Любеча?
– Это может быть кто угодно. Понимаешь, Энджи, сталкеры – не такой монолитный народ, нет братства, нет единства. Некоторые группировки враждуют. Некоторые личности охотятся за наживой. Есть… всякое. И натовцы, убившие Бельмастого, и военсталы. И секты почти религиозные.
– Поговаривают, что страшнее человека в Зоне никого не водится, – влез в диалог Шнобель.
Вик кивнул задумчиво. Он осматривал кусты и деревья неподалеку.
– Химик, можно тебя на минутку?
Я подошел. Вик сидел на корточках перед черничником – ягоды еще крохотные, зеленые.
– Видишь?
– Вижу. Рано еще для черники.
– Да нет! Видишь, примято?
– Ну…
Что-что, а следопыт из меня хреновый. Но не признаваться же в этом. Кажется, некоторые веточки и впрямь были сломаны. Вик коснулся их, подтверждая мои догадки:
– Совсем недавно тут кто-то прошел. Тем же путем, что и мы.
– А мы не могли наследить? – спросил Шнобель.
– Нет, мы в эту сторону не ходили. Тут что-то другое.
– Зверь? – предположила Энджи.
– Да нет, – неохотно возразил я, – не зверь. Зверье после выброса по норам сидит, как и большинство мутантов. Они Зону лучше чувствуют, их сильнее прибивает. Это люди, значит.
Мы замолчали: обсуждать было нечего. Неизвестные обогнали нас, причем двигались тем же путем. Это само по себе странно в лесу, где нет тропинок, а учитывая карту – настоящее сокровище – и вовсе неприятно получается.
– На всякий случай, приготовьтесь догонять наших, – посоветовал я.
В лесу зашуршало. Показались Пригоршня и Патриот. Надо же, быстро они обернулись.
– Ну?! – хором воскликнули мы.
– Мародеры. – Пригоршня поднял рюкзак. – Там двое сталкеров полегло, эти тела обыскивают.
Я поморщился. Не люблю таких. С одной стороны, понятно: лежит себе тело, надо как минимум личность установить, чтобы сообщить родным-друзьям, ну и по сети. Если при теле какие-то арты, можно и забрать. Ничего плохого нет. Мертвому уже не пригодится… А с другой стороны, мародеры вызывали у меня брезгливость, как стервятники и любые падальщики.
– Нас испугались. Спросили, куда идем. Я сказал: на «Перевалочную базу».
На этом месте я тихо застонал и схватился за голову. Идиот! Святая простота!
– А они, – как ни в чем не бывало, продолжил Никита, – сказали, что про нее слышали. Пойдем, общнемся.
Делать было нечего. Все, что мог, Пригоршня уже разболтал.
– Пойдем, – согласился я. – Только ты, Никита, будешь молчать. Патриот, а ты почему его не заткнул, а?
– Не успел, – мрачно ответил сталкер.
Мы подхватили рюкзаки и через лес направились к мародерам.

* * *

Тела погибших во время выброса сталкеров лежали под сосной, рядом, а чуть в стороне, у шипящего под дождем костра устроились мародеры, явно не принадлежащие ни к одной из известных мне группировок. Было их пятеро, один – по меркам Зоны старик, лет за шестьдесят, сухой и морщинистый, как Клинт Иствуд, в потрепанном камуфле. Седая неопрятная щетина, сероватое лицо – этакий бомж-неудачник. Смущал фанатичный блеск в глазах: и у него, и у четверых молодых. Они сидели кружком вокруг огня и, не вставая, пялились на нас. У старшего на коленях лежал, я глазам своим не поверил, карабин Сайга – этакая кастрированная версия «калаша» для гражданских.
Молодежь была совсем зеленая – лет восемнадцати-двадцати. Недокормыши из неблагополучных семей, сразу определил я. Повадки гопников, на лицах – печать вырождения, вид голодный, как у солдат-срочников. Опасные щенки. Один из них сжимал «флобер», но со стальным стволом – такие растачивают под патрон от мелкашки, оружием можно назвать только условно: эффективно при выстреле в упор. Что у других, я не видел. Да уж, по «качеству» снаряжения эта команда обошла даже моих чайников…
И тем не менее, Пригоршня выглядел напряженным. Поводил носом, будто принюхивался.
Будь опасность явной, фига Никита потащил бы нас к костру мародеров, скорее, его просто смущала несуразность этих сталкеров.
– День добрый, – поздоровался старший из мародеров.
– День, – откликнулся я.
Остальные, верные моим заветам, помалкивали.
– Присаживайтесь к костру.
– Спасибо.
Отказываться было невежливо, мы подсели к огню. Теперь мокро было сверху, снизу и с боков, а спереди – тепло. Хоть какая-то польза от сомнительного знакомства. Повисла неловкая пауза: так и подмывало спросить, чем поживились мародеры и на что рассчитывают. И как дошли до жизни такой, естественно.
– Меня зовут Отец, – тихо, интеллигентно представился старший. – А это – мои сыновья. Мы не причиняем вреда никому в Зоне. Живем ее плодами.
Хреновато, судя по всему, живут. Я пристально посмотрел на Никиту: только, друг, ничего не ляпни. Переговорщик из тебя, как из сопли тапочка.
– Зона убила этих несчастных, мы взяли только необходимое. Нам много не надо, правда, сыновья?
Молчаливые почтительные кивки. Да, дрессировщик из Отца получился хороший. Сразу видно профессионального промывателя мозгов. Сектанты в Зоне – не редкость, аномальная энергия плохо влияет на психическое здоровье. И уж конечно, такое место притягивает подвинутых на различных темах: от исследователей инопланетян до религиозных фанатиков. Не все психи мирные и полезные. Эти, правда, на агрессивных не походили. Слышал я про «детей Зоны», не убивающих без необходимости даже мутантов (правда, мутанты их редко трогали – то ли брезговали, то ли за своих принимали), берущих «что Зона послала» и обожествляющих ее.
Отец, видимо, из таких.
А «сыновья» его – просто невезучие салаги, попавшиеся на удочку. Ладно, не наше дело.
– А вы, говорят, на Перевалочную идете? – с тактичностью Отец знаком не был, на этикет плевал.
– Предположим, идем, – в тон ему откликнулся я.
Черт, совершенно не представляю, как вести себя с сектантами!
– Гиблое это место.
И замолчал, посверкивая глазами из-под косматых бровей. Понятно, будем торговаться.
– Расскажи, если можешь, – закинул я пробный камешек.
– Могу. Только сыновья мои – ребята молодые, им нужно питание. По весне в Зоне голодно.
Мы переглянулись. Сколько можно отдать за сомнительную информацию? Старик мог просто уцепиться за словосочетание «Перевалочная база», вырвавшееся у Пригоршни, и сейчас тянет время, придумывая байку, проверить которую мы сможем только на месте. Скорее всего, так оно и есть.
– Три банки тушенки, – влезла Энджи.
Я ее чуть не убил. Ладно бы, свое имущество разбазаривала…
– За рассказ об уникальном месте?! – поразился старик.
– Нам далеко идти, мы рассчитали продовольствие, – хмуро сказал я. – Больше не дадим.
– Хорошо. Будь по-вашему. Наше правило: брать, что есть, не отказываться, но не требовать большего. Но почему – далеко? Перевалочная довольно близко…
Энджи разинула рот, чтобы возразить, но под моим взглядом заткнулась.
– Впрочем, не мое дело. Бери, что дают, да… Перевалочная. Давно это было. Страшное место, много жизней унесло. Сейчас и не вспоминают про нее, все сгинули, кто знал. А вы, молодежь, тогда еще Зоны и не нюхали, не пришли в нее.
Ну, начинается! Хабар давно минувших дней, разборки старины глубокой, то есть, байки сталкерские, бессмысленные и беспощадные. Некоторые любители фольклора умудрялись извлекать из них крохи правды, а я ценил крепко сбитую, интересную историю вечером, у костра, когда идти никуда не нужно, брюхо набито, сверху не капает… И можно дать волю воображению, послушать сказочку.
– Я тогда с группой ходил, навроде как вы. Оружие хорошее, еды завались, артефактов – полон схрон, удачи – полон рот. Меня еще Везунчиком звали, не слыхали?
Везунчиком только из моих знакомых звали троих. Распространенное имя. Обычно дают заядлым неудачникам, влипающим в неприятности, стоит из дома выйти, но при этом – выживающим.
– Нам про Перевалочную и сказали. И что найти ее можно, только если по карте Картографа идти, иначе – никак. Ни по рассказам, ни по следам не дойдешь. Сбыли все, что можно, достали карту. И пошли. Впятером. Вот я один и вернулся. Страшное место.
– Так что там было-то? Конкретику давай! – перебил нетерпеливый Пригоршня.
– Базу присвоила небольшая группировка еще до того, как я тут появился. Скорее это были торгаши, чем вояки. В народе базу называли кто – Одессой, кто – Израилем. Служила она перевалочным пунктом, платным, естественно… А потом все ее обитатели погибли. Что, как произошло, я не знаю. Я знаю, что там увидел: мертвецов. Тела давным-давно сгинувших ребят, сохранившиеся, словно мумия в пирамиде. Все, кто на базе погиб, все, кто позже пришел – там, лежат, целехонькие. Сколько лет, а все лежат.
Верить Отцу я перестал окончательно, и немного заскучал.
– Чисто там, – продолжал Отец, – но нехорошо. Только зашли, сразу понял: дурное место. А как трупы увидел – ноги, ноги, несите мою жопу! Дернул, только ветер в ушах зашумел! Это Зона меня сохранила, сберегла. А из отряда никто не вернулся. С тех пор я у Зоны лишнего не прошу, зла ей не причиняю.
– Так что там?! – не выдержала Энджи.
Старик пожал плечами:
– Не знаю, девочка. Но оно ждет следующих, чтобы их убить. Так и знай. И не ходи туда, ты молодая, хорошенькая. Оставайся со мной, будешь моим сыновьям женой.
Мальчишки как по команде уставились на Энджи. Она вспыхнула, и стараясь скрыть смущение, развязала рюкзак и выложила три банки тушенки.
– Спасибо за историю. Мы будем осторожны.
– А откуда у тебя, дочка, карта Картографа? – длинные, поросшие седыми волосами, пальцы Отца оглаживали «сайгу». – Что за путь отмечен на ней? Куда ты идешь? Может быть, тебе не с этими щеглами идти надо, а с человеком, Зону принимающим, Зону любящим?
– А вам зачем куда-то? – спросила Энджи, прищурившись. – Вам же и так хорошо!
– Есть, дочка, у Зоны сердце, – улыбнулся Отец. – Любящее материнское сердце. Хочу я к нему прикоснуться.
– Ни к какому сердцу мы не идем! – Энджи с достоинством поднялась, вскинула голову. – И с вами я точно никуда не пойду!
Не сводя взгляда с Отца, я поднялся, уловив периферическим зрением движение: отряд встал и на всякий случай приготовился к бою.
– Когда мой отряд сгинул на Перевалочной, карта у меня была. – Отец все еще улыбался, но взгляд его стал совершенно безумным. – Я, как в себя пришел и миссию осознал, решил ее осмотреть. Развернул – пустая. Картограф – не человек, а порождение Зоны… Поэтому, дочка, твоя карта может и обмануть, если ты Зоне не нравишься. А я покажу, как ей нравиться. Послушай умного старика, пойдем со мной.
Сумасшедший-то он сумасшедший, но не дурак, далеко не дурак! Сообразил, что карта у Энджи, и что команда мы свеженькая, не «притертая», и что девочка – слабое звено, можно ее уломать. Ну, можно теоретически. Пока что Энджи уламываться отказывалась. Смелая девушка. Я прямо начал менять мнение о женщинах в лучшую сторону.
– Энджи, ты никуда с ним не пойдешь, – вступил Вик, положил племяннице руку на плечо. – А ты, дядя, давай, забирай тушенку и топай отсюда. Разойдемся мирно.
– Карта – благословение Зоны! – вскрикнул Отец. – Не вам ею владеть!
И вскочил с неожиданной для его возраста проворностью. Бесполезная «сайга» упала на землю, в руках у старика оказался артефакт – смутно знакомый, похожий на переплетение сухих ветвей.
– Назад! – заорал Пригоршня прежде, чем я успел сообразить, что это.
Уже в движении, рефлекторно отпрыгивая, я понял: «путанка». Бросит ее Отец – ветки «оживут» и спеленают всех, кто в зоне поражения. Выбраться нереально, плети очень крепкие, и со временем сжимаются, дробя кости, перекрывая дыхание. «Путанка» упала и начала прорастать, но мой отряд уже был в нескольких шагах от нее. Зашипев, старик полез в карман.
Патриот успел выстрелить первым.
Отец забулькал и упал, прижимая ладони к пробитой груди.
Молодежь, до этого просто наблюдавшая за боем, как с цепи сорвалась. Убивать этих несчастных, с промытыми мозгами, детей, мне не хотелось, но выбора не было. Пока муки совести боролись с необходимостью, Вик взял ситуацию под контроль: единичными, очень точными выстрелами он снял двоих – юнца с «флобером» и еще одного, с небольшим пистолетом, кажется, «макаровым».
Еще трое казались безоружными. Но мы уже поняли, что банда мародеров была сильна не техникой, а артефактами.
– Руки! – крикнул Шнобель. – Руки подняли!
Мародеры послушались. Вид у них был совсем жалкий и растерянный.
И что теперь делать? За спиной их оставлять? Озлобленных и жаждущих мести? Связать и помирать бросить?
Три выстрела прозвучали почти слитно. Мальчишки попадали. Вик опустил винтовку.
– Вик… – Рот у Энджи кривился.
– Давным-давно, – спокойно сказал Вик, ни к кому конкретно не обращаясь, – с американскими «котиками» приключилась неприятная история. Отряд шел по горам и встретил пастухов. Старика и мальчика. Мирных таких пастухов из местных. Операция была секретная, и один из отряда предложил пастухов ликвидировать. А другие возразили: как же так, мы их убьем, а потом найдут трупы, и мировая общественность возмутится: амеры убивают невинных детей. Пастухов отпустили. Они вернулись в родную деревню, быстренько рассказали о встрече, и вооруженный отряд отнюдь не мирных местных двинулся к «котикам». Выжил один американец. Остальных положили. Вертолет, прилетевший на помощь, сбили. Мораль: никогда не отпускай врага.
– Но ведь они не враги, – неуверенно возразила Энджи.
– Да? Они знали, что у тебя карта. Мы убили их командира. И ты уверена, что это – мирные психи, «дети Зоны»?
Мне слова Вика показались отрезвляющими и убедительными. Слишком уж много совпадений.
– Ты прав, – кивнул Никита. – Я бы их тоже завалил. Но ты быстрее.
– Служба. И знание истории, – скромно потупился Вик. – Можете считать меня бездушным убийцей, но уверен: эти парни – вовсе не невинные овечки, и сидели они здесь по наши души.
Мы обыскали трупы. Энджи переваривала случившееся в сторонке и в обыске участия не принимала. В карманах у Отца и его «сыновей» нашлось несколько очень неприятных артефактов, так сказать, «массового поражения». Оружие тоже нашлось – похуже нашего, но не самое дрянное. Стандартные «калаши» и «пээмы». А вот ни паспортов, ни жетонов, ни других знаков отличия мы не обнаружили. И ПДА были странные, перепрошитые: ни личных сообщений в памяти, ни информации.
Последнее, вроде бы, даже Энджи убедило в правоте Вика.
Ситуация окончательно перестала мне нравиться: кто бы ни пытался нас поймать, действовал он по наводке. А значит, один из группы сливал информацию.
Знать бы еще, кто.
В молчании, подавленные, промокшие и злые, мы продолжили путь.
И уже к вечеру вышли к легендарной Перевалочной базе.

* * *

В идеале нам следовало бы заночевать в отдельно стоящем небольшом доме – о палатках и речи не идет, мало ли кто ночью в гости пожалует, потому-то мы и держали путь на Перевалочную базу.
Мы уперлись в приоткрытые железные ворота. Лет пять назад их выкрасили серым, но краска к тому времени повисла струпьями, оголяя ржавчину.
– Стремное место, – высказался Патриот и поудобнее перехватил «калаш».
– Выбора нет, – вздохнул я и толкнул ворота, косясь на Пригоршню.
Из увальня он превратился в опытного бойца и с М-4 наготове потрусил меня прикрывать, я и сам приготовился к сюрпризам – в покинутых поселках раньше самые злобные мутанты прятались, а сейчас, да после выброса, и подавно.
Боевой настрой передался остальным членам команды, даже Энджи выхватила пистолет-пулемет. Надо отдать ей должное, целилась она в землю, а не водила стволом из стороны в сторону. Все-таки элементарным боевым навыкам Зона ее научила, и если выскочит какая-нибудь тварь, она от неожиданности не нажмет спусковой крючок и не продырявит кого-то из нас.
Ворота не поддались. Пришлось упираться в них боком. Когда привалился Пригоршня, они со ржавым скрипом отворились, открывая взору асфальтовую дорогу, относительно целую, уходящую в заросли сирени, и КПП сбоку, сделанный из КУНГа. Над кустами угадывались крыши трех– или четырехэтажных домов. Территория базы была обнесена свежей, еще не до конца сгнившей колючей проволокой.
У кого-то заверещат счетчик Гейгера. Выругался Шнобель:
– Хрен мы тут переночуем – радиоактивно!
– Не обязательно, – сказал Вик. – Сразу после выброса такое бывает. Ворота фонят, но это не значит, что заражена вся база.
Пригоршня заглянул в КУНГ, ругнулся и отступил. Что он там увидел, я смотреть не стал, зашагал вперед.
Вдоль забора, сделанного из покрышек, листов жести, бревен, переплетенных колючкой, я двинулся по дороге к домам. Пригоршня сопел рядом. Снова появилось предчувствие опасности. Или нервы совсем ни к черту, или скоро будет жарко. Хорошо, хоть радиация тут была в норме.
В носу защекотало от запаха сирени. Красота и идиллия. Днем наверняка были пчелы и бабочки, сейчас дело близилось к сумеркам.
Какие заросли нехорошие! Пригоршня понял без слов и, когда я раздвигал ветви сирени, топал позади с винтовкой наготове.
– Вы пока постойте, подождите, мы разведаем. Шнобель – с нами.
Сразу за кустами была довольно широкая однополоска, по левую и правую сторону тянулись дома – кирпичные трехэтажки без балконов, в каждой по три подъезда. Деревянные двери валялись грудой трухи возле полусгнивших лавочек, стекла выпали, усеяв асфальт осколками. В целых окнах отражался малиновый закат, отчего картина выглядела еще более зловещей. С востока наползала пузатая туча, предвещая скорый дождь.
– Вроде, чисто, но не теряйте бдительность, – распорядился я, и остальные высыпали на дорогу.
Все невольно старались держаться вместе, потому что здесь, среди мертвого города, где непонятно что случилось, казалось, что мы под прицелами сотен внимательных глаз.
– А все-таки, – прохрипела Энджи, но Пригоршня приложил палец к губам и она смолкла.
Мы шли молча. Царила такая тишина, что слышалось сбивчивое дыхание того, кто рядом. Эхо шагов мячами отскакивало от стен, носилось в пустых утробах домов.
Если тут есть мутанты, они давно бы уже напали. Или они полуразумные, и понимают, что не одолеют нас? Или сюда так редко забредают, что им тут нечем поживиться?
Взгляд зацепился за относительно свежий окурок, сгоревший до самого фильтра.
Вообще в таком зловещем месте должны валяться обглоданные трупы, на худой конец – скелеты, тут же – стерильная чистота, ни скалящегося черепа тебе, ни оторванных конечностей. Кстати, действительно, где мутанты?
Эту мысль озвучил Вик, эхо его голоса загромыхало в пустых коридорах.
– Ага, – поддакнул Патриот, озираясь. – Ваще никого!
– Не знаю, почему, но мне это не нравится, – проговорил Шнобель. – Похоже на затишье перед бурей.
– Не нагнетайте, – посоветовал я, хотя сам склонялся к тому, что все, как они говорят, иначе у этого места не было бы дурной славы. К тому же я знал человека, который сюда отправился и не вернулся.
Шнобель бросил перед собой гайку – она звякнула и покатилась вперед, волоча белый матерчатый хвост, а потом словно растворилась.
Затрещало, последовала вспышка, в стороны разлетелся сноп искр. Аномалию обошли по широкой дуге, все так же проверяя путь гайками. Идти приходилось под окнами одного из домов, напряженные, мы ждали, что оттуда выскочит что-то враждебное.
Остановились возле ржавого ЗиЛа со спущенными колесами, загораживающего дорогу. Дорога упиралась в массивный магазин советского образца с колоссальными витринами, где сохранились поблекшие надписи: «мясо», «овощи». От руки какой-то шутник вывел: «Абыр валг». Справа вдоль дороги тянулись такие же дома-казармы, слева начинался частный сектор, утопающий в зелени. За далеким забором возвышались красно-белые трубы завода, который обслуживали жители поселка.
Сталкеры, как я понял, обнесли забором удобную на их взгляд территорию, и окопались. Только где они обитали? Многоквартирные дома давно заброшены, остался частный сектор.
– Нам налево, – сказал я.
– Налево – к сестрам, направо – к братьям, – прокомментировал Патриот и зашагал впереди, то и дело останавливаясь, чтобы кинуть гайку.
Напряжение нарастало. Я покосился на Пригоршню – он стал настороженным и скованным, значит, тоже чувствовал опасность. Только откуда ожидать нападение?
Растительность вокруг частных домов так разрослась, что лишь крыши торчали. Подальше от центра растения были молодыми, дома – относительно целыми, со следами незначительных разрушений. Значит, не так давно тут жили люди. За стеклами ближайшего дома розоватым мерцала аномалия. Второго видно не было – его окружал бутовый забор, и это производило впечатление крепости.
Даже ворота тут уцелели, правда, поржавели немного. Пригоршня толкнул их – они открылись со ржавым скрипом.
Двор был более-менее ухоженным: асфальтовые дорожки, заросшие бурьяном клумбы, детский велосипед. Дом напоминал укрепление: высокий цоколь, крошечные окна с решетками, шиферная крыша. То, что Болотный Доктор прописал.
– Годится, – проговорил Вик.
– Надо проверить, насколько там безопасно. Пригоршня, охраняй Энджи и Вика, остальные – со мной.
Девушка фыркнула:
– Я сама могу о себе позаботиться. Сталкер я или кто?
– Новичок, – проговорил Пригоршня ласково.
– Все вы когда-то были новичками, – не согласилась девушка.
Пришлось объяснять:
– Половина сталкеров гибнет в начале карьеры. Из выживших тридцать процентов получают увечья и завязывают с Зоной…
Энджи улыбнулась, и на ее щеках залегли ямочки:
– Андрей… То есть Химик. Значит ли это, что ты за меня переживаешь?
Чтоб меня в дробилку засосало! Да она рада, просто счастлива от мысли, что я к ней неравнодушен. И улыбка эта, глаза лучистые. Красивая все-таки деваха.
– Как за любого заказчика, – ответил я холодно. – Парни, идем, разведаем, что скрывает этот склеп.
– Осторожней… Пожалуйста, Андрей… – прошептала она вдогонку.
Вход находился с другой стороны дороги, и потому пришлось огибать дом. По пути я отмечал: там у нас хозяйственные постройки, тут – что-то типа бани. Огород зарос. Деревья одичали, а вот двор был вполне ухожен.
В десятке метров от порога ничком лежал труп в маскхалате. Волосы закрывали лицо, и было трудно сказать, сколько он тут валяется и как сильно сгнил. Запаха, вроде, нет.
Шнобель присвистнул, Патриот зачем-то прицелился в труп из «калаша», швырнул в него гайку – она откатилась в сторону. Напоминая себе, что мертвые не кусаются, я подошел к трупу и разглядел у него в руке ТТ. Перевернул тело ногой и обнаружил вещмешок.
Этот мужчина погиб уже давно, мягкие ткани не сгнили, а мумифицировались, кожа обтянула лицевую часть черепа. От чего он умер? Выбросом накрыло? Сгинул в аномалии? Рот разинут – он кричал?
Когда я сел на корточки, разглядел пулевое отверстие в черепе и почему-то подумал, что он застрелился. Если бы его убили, отняли бы пистолет и в вещмешке покопались бы.
Надо мной нависли напарники.
– В перестрелке погиб, – заключил Шнобель.
Мне представлялась иная картина: сталкера что-то напугало, и он рванул из дома, предпочел не сдаваться неведомой нам силе, а умереть. Или попал под действие пси-аномалии и застрелился, что более вероятно.
Прикладом я поднял вещмешок и отшвырнул в сторону, а сам взял ПДА погибшего: не работает, естественно. Уже и поржаветь успел.
Патриот преодолел брезгливость, высыпал содержимое мешка на землю и принялся перебирать предметы:
– Контейнер для артов, пустой, коробка с патронами для ТТ, откладываем, пригодится. Веревка, бритва, тушенка, хлеб, похоже, пара носков. Паспорт гражданина Украины. Та-акс. Сгнил паспорт, личность установить не получится. О, деньги. Четыреста гривен двумя бумажками. Пятьсот, вот еще сотка. И сто баксов. Н-да, точно, не перестрелка.
– Будем надеяться на пси-аномалию, – проговорил я. – После выброса она могла исчезнуть.
– Деньги куда? – спросил Шнобель.
– В карман, потом разберемся. Пора смотреть, что в доме.
– Прикрывай, – сказал Патриот и двинулся к входной бронированной двери.
Замка, естественно, не оказалось, я распахнул ее, но прежде чем войти, присмотрелся к многочисленным царапинам и сколам, словно кто-то пытался ворваться внутрь и колотил по ней тяжелыми предметами. В осколках выбитых стекол застряли клочки материи.
Уже достаточно сильно стемнело, и пришлось включить налобный фонарь. Луч выхватил из темноты перевернутую тумбочку, рассыпанные по полу банки-склянки.
Дверь в следующую комнату сорвали с петель, возле косяка были следы от пуль, а вот трупов не наблюдалось. По комнате будто смерч прошелся. Я кинул гайку в один угол, в другой. Чисто. Но все равно заходить было стремно, к тому же предчувствие опасности усилилось, а в моей памяти еще свежи воспоминания, как меня повело сегодня. Если б не ботинок Энджи…
– Слушайте. Если начну вести себя неадекватно… Вы поняли.
Труднее всего было сделать первый шаг. Второй, третий, четвертый. Пройдя всю комнату, прижался к стене возле следующей снесенной с петель двери. Заглянул в комнату – луч фонаря высветил пулевые отверстия в стене. Что тут было? На группу сталкеров напали мутанты? Но почему тогда тот, на улице, цел и невредим?
Мгновение – и возле меня напарники. Стоим, выжидаем, пятна налобных фонарей замерли на стенах.
Дом, выглядевший крепостью, на деле оказался разгромленным и ненадежным. Придется другое убежище искать, а время-то поджимает!
– Интересно, где тут ход в подвал? – спросил Шнобель.
Патриот ответил:
– Я не видел дверей на улице, значит, где-то здесь, в полу.
Стальной люк обнаружился под одним из истлевших половиков. Луч фонаря нырнул в черноту. Звякнула гайка, ударившись о бетонный пол. Я прислушался к ощущениям: предчувствие беды не исчезло, но, вроде, уменьшилось. Наверное, я к нему привык. Но ведь объективно нет причин для страха.
– Лестница есть? – поинтересовался Патриот.
– Не вижу, зато люк металлический, прочный, и засов ничего себе, – прокомментировал я, ворочая проржавевшую щеколду. – Враг не пройдет.
Себе я признался, что находиться взаперти, когда тут непонятно что происходило, не очень приятно. Свесившись в люк, осветил подвал. Вдоль стен тянулись засыпанные землей бетонные желоба с почерневшей травой, к потолку крепились лампы дневного света.
Здесь что, коноплю выращивали? Или мак? Похоже на то. Теперь ясно, почему в цоколе нет окон. Луч остановился на куче тряпья, высветил оскалившийся череп, растрепанные волосы. А вот и труп рядом с полуразвалившимся ящиком. Чего его так перекособочило? В дробилку вляпался, что ли?
На всякий случай швырнул в него гайку и прокомментировал:
– Чисто. Надо спуститься и другие комнаты осмотреть, вдруг там какая тварь притаилась. Я пошел, вы прикрывайте.
Подстраховавшись, спрыгнул, пригнулся, хватая винтовку, прижался к стене. Потолки тут были низкие, ниже двух метров, но все равно, чтобы подняться, нужна была лестница. Или письменный стол.
– Скиньте что-нибудь, чтобы потом мы смогли выбраться.
– Секундочку, – проговорил Патриот, наверху завозились, не прошло и минуты, как на веревке спустили тумбочку.
– Ждите наверху, – скомандовал я и с замирающим сердцем заглянул за перегородку несущей стены.
За ней тоже были желоба для конопли. А вот тела, лежащие штабелями, мне не понравились. Будто кто-то принес их сюда. Картину дополняли стреляные гильзы, усеивающие пол. Хорошо, мутантов не наблюдалось. Еще раз придирчиво осмотрев помещение, я сделал вывод, что люди сами себя уничтожили. Значит, возможна пси-аномалия. Гайки тут не помогут, на всякий случай я разбросал их по углам – чисто.
Вот только как проверить? Самому переться? Опасно – некому по голове шибануть, если вдруг торкнет. Звать Патриота и Шнобеля? Ну, а что еще делать?
– Парни, нужна ваша помощь. Тут братская могила. Подозреваю пси-аномалию.
– Иду! – отозвался Шнобель, спрыгнул и встал рядом со мной, оглядел побоище и присвистнул. – Похоже, контролер поработал.
– Возможно. Но он не достал бы их сквозь бетонные стены.
– Значит, его впустил тот, что возле выхода. Да и люк был не заперт.
– Вариант, – согласился я, другого объяснения все равно не было. – Я пошел. Если поведу себя неадекватно, останови меня. Патриот где?
– Наверху, бдит.
И снова труднее всего дался первый шаг. От выброса адреналина частило сердце, и ладони взмокли. Переступил через первое тело, затем – через второе. Всего насчитал десять трупов настолько старых, что они даже не воняли.
Чуть попахивало плесенью и сыростью. Интересно, хрупкая психика Энджи выдержит? Должна, недаром девушка назвала себя сталкером… Удивился мысли, что думаю о ней в столь напряженный момент, причем с теплом думаю, нравится мне это.
Аномалий во втором и последнем помещении не оказалось, и я склонился к версии, что таки тут поработал контролер.
Обойдя комнату по периметру, я вздохнул с облегчением и крикнул:
– Патриот, тут безопасно, зови остальных.
До слуха донесся его голос, отозвалась Энджи, пророкотал Вик. Я еще раз осмотрел помещение, вернулся в первое, навис над трупом. Надо бы его оттарабанить к остальным усопшим, чтоб глаза не мозолил. Хоть и привыкли мы к ликам смерти, ночевать рядом с умертвием не хотелось.
Только сейчас в углу за ящиком я обнаружил горелку, коробок спичек, завернутый в целлофан, и аптечку. Причем все это тут недавно, даже паутиной еще не поросло. От души отлегло. Какой-то удачливый сталкер устроил тут перевалочный пункт. Я посветил в дальний конец комнаты и обнаружил на полу груду тряпья, где ночевал неизвестный.
– Ух. – Шнобель поскреб в затылке. – Если он тут жил, значит, и мы сможем.
Мысленно я с ним согласился, но интуиция говорила, что места тут нехорошие, гиблые. Вскоре в помещении стало тесно. Пригоршня ходил, склонив голову набок, обыскивал углы. Шепнул мне на ухо:
– Не нравится мне здесь. Сильно не нравится.
– Да и мне не особо, но выбора нет.
Вид мертвеца, которого Вик и Патриот потащили к остальным почивших, Энджи не тронул. Она склонилась над ящиком, подняла ветошь и проговорила:
– По-моему, тут чей-то схрон.
– Не трогай пока, – посоветовал Вик.
Пригоршня привстал на цыпочки, захлопнул люк и загромыхал щеколдой, теперь мы оказались в кромешной темноте в замкнутом помещении по соседству с кучей трупов. Пробудился иррациональный детский страх перед ожившими мертвецами, зашевелился в углах сознания. Стоило направить на него свет здравого смысла, и он исчезал, чтобы зародиться в другом углу.
Что со мной такое? Раньше паранойкой не страдал. Или тут аномалия, размазанная по пространству: в голову торкает, но не сильно, зато она захватывает большой по площади участок.
– Ребята, – проговорила Энджи дрогнувшим голосом. – У одной меня дурное предчувствие?
– Не у одной, – пророкотал Вик.
– Есть немного, – признался Патриот.
Один Пригоршня решил предстать перед девушкой во всей красе:
– Да чего вы, как дети…
Я посветил ему в лицо, он отвел взгляд в сторону и пробормотал:
– Мало ли, что кажется. Аномалия такая. Бояться не надо.
Значит, все-таки я прав. Но это не объясняет бойни. Или контролеру такая пси-аномалия нипочем?
– Фиг его знает, – ответил Патриот, мазнул лучом по стене.
– Хватит панику разводить! – возмутился Пригоршня. – Давайте уже скорее ужинать, что ли.
– Ужин на кладбище, как романтично, – оценила его предложение Энджи.
Пригоршня на миг стушевался, а потом шумно полез в рюкзак. Думал, он достанет оттуда шмат сала или кусок сыра. Но нет! Он выудил слегка примятые гроздья сирени. И когда сообразил букет? Улыбаясь, он шагнул к Энджи и вручил ей цветы:
– Чтобы не так страшно… В общем, – он сдвинул шляпу на лоб и махнул рукой. – В общем, тебе.
Девушка растерянно ткнулась носом в букет, уронила:
– Спасибо, Никита.
Я умилился. Не слишком галантно, зато чувствуется – от души. По помещению разлился кружащий голову аромат. Хорошо, плесенью перестало вонять.
– Теперь пришло время узнать, что припрятал хозяин подвала, – проговорил Патриот, присаживаясь на корточки рядом со схроном. Все обступили его тесным кольцом, лучи фонарей, перекрещиваясь, легли на трухлявый ящик. На пол упала заляпанная темными пятнами тряпка, и Патриот вынул лежащий сверху контейнер на три артефакта, выстроил в рядок консервы, посмотрел на банку ставриды:
– Надо же, свеженькая. Четыре месяца назад выпущена. Шесть банок, простенький контейнер – все. Н-да, негусто.
– Что там за арты? – поинтересовался Пригоршня.
Патриот открыл контейнер. Там был единственный артефакт – камень, похожий на грецкий орех. Заверещал счетчик Гейгера, и Патриот захлопнул контейнер.
– Новый артефакт, – резюмировал он. – На что влияет, непонятно.
Я подумал, что сталкерам прибавилось работы, потому что есть единственный способ узнать, как действует арт – на ком-то испытать условно смертельную вещь. Или высоколобым отдать, они разберутся. Но пройдет много времени.
Взять дорогие наши Березки – никто ведь не знает, чем они там занимаются. Может, арты на живых людях испытывают. И вообще, как их испытывают цивилы? Наверняка на зэках, приговоренных к смертной казни. Режут их, травят, потом дают артефакт, должны быть оборудованы настоящие концлагеря.
Помотав головой, избавился от мрачных мыслей. Арт, однозначно, надо забрать с собой. Завтра Энджи покажет нам вторую часть карты, где обещанное поле аномалий. Допустим, доберемся туда. Помимо знакомых артов там будет много новых, и ведь никак не узнаешь, ценность перед тобой или трехгрошовая пустышка. Неизвестные находки первое время будут скупать как пустышки. Придется их отложить, так что плодов похода мы дождемся очень нескоро.
Патриот тем временем принялся вскрывать банку со шпротами, приговаривая:
– Хоть что-то полезное. Отдали еду отморозкам, Зона нам послала немного провизии.
Энджи все так же стояла с цветами, не знала, куда их деть. Пригоршня потянулся к тушенке:
– Есть ли трупы, нет ли трупов, кушать хочется всегда, – прокомментировал Шнобель, Никита хохотнул.
Вик заинтересовался горелкой, поджег ее и приспособил закопченный котелок, найденный здесь же, налил туда воды:
– У меня рис есть, если его перемешать с тушенкой, получится подобие плова. Только придется потерпеть.
Энджи «отмерла», закашлялась. Вспомнил, что у нее астма, попытался отобрать букет, но она спрятала его за спину, покачала головой:
– У меня нет аллергии на цветы. Но за заботу спасибо.
Минут за десять накрыли стол – ту же мешковину. Шнобель пустил по рукам флягу с водкой. Вообще я не сторонник алкоголизма, не нравится состояние, когда рефлексы могут подвести, но сейчас грамм пятьдесят для согрева и снятия напряженности – самое то.
Тревога поутихла, но не исчезла. Казалось бы, мы практически в бункере, ни выброс, ни мутанты нас тут не достанут, а ощущение такое, что мы заперты в склепе, куда вот-вот пожалует Дракула, и бежать некуда.
Налобные фонари выключили, теперь помещение освещал лишь огонь газовой горелки и тусклый фонарик на солнечных батарейках, который Вик прикрепил к стене. Энджи наконец села между мной и Виком, определив букет на край «стола». Выглядела она не очень. Синеватый огонь подчеркнул черные круги под глазами, которые я поначалу не замечал. Тяжело девушке дается переход.
Пригоршня пригорюнился и поглядывал на меня, словно я виноват, что девушке захотелось сесть тут. Совсем парень пропал. Энджи взяла в руки бутерброд, поднесла ко рту, сглотнула слюну и отложила его. Вик посмотрел на нее с сожалением и промолчал.
– А вы не родственники случайно? – проговорил Пригоршня.
Ответил Вик:
– Случайно да. Я ее двоюродный дядя по отцу.
– А не похожи, – сказал Пригоршня.
Энджи шепнула:
– Так не отец же. Дядя. Мы много-много лет не виделись. Он был… Далеко, в общем.
– Ты из детдома, да? А помогать кому хочешь?
Энджи закатила глаза, но все же ответила:
– Никита, ты хороший парень, но посягаешь на мое личное пространство, а я – существо территориальное. Считаю, что имею право хранить молчание.
Мысленно я ей зааплодировал. Хорошая девчонка, умная, выдержанная. Никита открыл рот, тотчас его закрыл и захлопал ресницами. Надо будет дать ему мастер-класс, как обольщать женщин: молчать и играть в суровость. Тогда, может, что-то у него и получится. Не с Энджи, с ней он опоздал.
Закипела вода, Вик засыпал рис, опустошил в котелок банку тушенки. Патриот, зевнув, потянулся к гитаре, обнял ее, спасибо, расчехлять не стал. Шнобель отправился к тряпью, где ночевал неизвестный сталкер, и принялся шуршать, стелить там коврики под спальные мешки. Патриот глянул на него и не удержался, достал гитару и ударил по струнам:
– Хочу песню спеть. Не для души – для вас. Не зыркайте так, она вам понравится. Автор – Сергей Назин, исполнитель – ваш скромный слуга. Колыбельная киллера.

– Баю-баюшки бай-бай,
В сон стучится триллер,
Спи, сынок, не забывай,
Что твой папа киллер.
Пистолетик под бочок
И – спокойной ночи,
Придет серенький волчок —
Мы его замочим…

Внезапно Патриот прекратил играть, прижал палец к губам и отложил гитару, заозирался. Песня, и правда, была неплохой, я развеселился, и тревога отступила. Теперь пришлось прислушаться к чувствам. На задворках сознания заворочалось что-то непонятное, черное, будто мрак ожил и растекся по углам, души коснулось холодное щупальце, и в ушах зазвенело. Похоже, не один я это почувствовал. Энджи потерла висок и спросила:
– Что это? Опять выброс?
– Нет, – шепнул я и схватился за винтовку. Сердце молотом заколотилось в груди, ладони взмокли.
– Аномалия? – вскинул бровь Вик и вскочил.
– Нет, тише. На контролера похоже, но не он.
В висок словно спицу вогнали. Зашипел Шнобель, стоя на четвереньках, потряс головой. Патриот побледнел, на крыльях носа выступили капли пота. Энджи подобралась и инстинктивно выхватила пистолет.
Я поднялся, шагнул к люку и прислушался. Наверху – тишина. Просачивается чуть различимый скрип форточки, колышимой сквозняком, вдалеке ухает филин. Но откуда тогда ощущение незримого присутствия врага? Почему я уверен – он там, принюхивается, поводит головой из стороны в сторону?
Головная боль взорвалась фейерверком разноцветных искр. Кто-то будто разломил череп надвое и теперь копался в мозгу, сортировал мысли. Не вырваться!
Пригоршня взревел и схватил ружье. Перекошенное лицо стало совершенно звериным, и тогда я понял, что с нами происходит: кукловод пытается нас «взломать». Чем человек проще, тем уязвимей. Пригоршня получит мысленный приказ и перестреляет всех нас к чертям!
– Шнобель! Вяжи Пригоршню! – взревел я и кинулся ему в ноги.
Друг боролся за право быть собой, и не успел среагировать, рухнул прямо на меня, вцепился мне в загривок. Нет, это уже не мой друг.
– Что происходит? – пророкотал Вик.
– Контролер… что-то похожее… управляет… – хрипел я. – Да вяжите его уже!
Пригоршня крякнул и отпустил меня, я тотчас вскочил и принялся помогать его связывать. Шнобель повис на Никите сзади. Пытаясь взять его в клинч, Вик заходил спереди, Патриот достал веревку и подкрадывался с тыла. Проще всего свалить его. Это сделал Вик – точно так же бросился ему в ноги. Взревев, Пригоршня вцепился в его куртку и разорвал ее на спине, открывая взору выступающие под кожей позвонки и огромную татуировку – крест с короной наверху.
Пока связывали Пригоршню, Вик выбрался из-под него и, сгорбившись, сел возле горелки, где по полу каталась Энджи. Башка раскалывалась так, что в глазах темнело.
Вскоре Пригоршня был нейтрализован и ревел раненым Кинг-Конгом. От боли слезы наворачивались на глаза, с каждым мгновением я все отчетливее чувствовал чужое в своем сознании.
Издав нечеловеческий вопль, Шнобель повалился рядом с Пригоршней:
– Вяжите меня… капец…
Мы с Патриотом выполнили его просьбу. Некоторое время он кряхтел и стонал, а после начал выть и рычать. Патриот плакал, точнее, слезы сами катились по щекам, но пока держался. Энджи тоже держалась. Меньше всего страдал Вик. Или он настолько сильно себя контролирует? Что же делать? Так мы долго не продержимся.
Опершись спиной о стену, я сполз вниз. Но ведь сталкер тут жил, и ничего! Недавно здесь побывал, оставил схрон, чтоб продукты с собой не таскать… Как он смог? Или у него резистентность к ментальным воздействиям?
Черт, так башка трещит, что не думается, кто-то словно глушит мысли помехами. Пришлось делиться мыслями – вдруг кто что-нибудь дельное посоветует? Еще немного, и мозги попросту расплавятся.
Скрипя зубами, Вик потянулся к ящику, где остался контейнер с артефактом. Что он там искал, я не видел – перед глазами, сгущаясь, клубилась тьма.
А потом все закончилось, чужака вышвырнуло из моего разума, и я обнаружил себя лежащим носом в пол. На четыре голоса верещали счетчики Гейгера. Плов перевернули, горелка устояла и все еще давала свет, как и фонарик на стене. Во рту было солоно от крови, я провел языком по губам – нижняя прокушена и припухла. Пригоршня стонал и тряс головой. Связанный Шнобель смотрел ошалело.
– Что тут случилось? – прохрипел Никита. – Почему я связан? Блин, развяжите меня! Что за шуточки?
Вик продемонстрировал открытый контейнер, где артефакт, похожий на грецкий орех, мерцал розоватым, и прокомментировал:
– Вот почему тут был только один артефакт. Он защищает от ментального воздействия.
– Догадался же, – сказал я, поднимаясь и отряхиваясь.
– Развяжите меня уже! За что вы меня так? – пролопотал Никита и с тоской уставился на шляпу, валяющуюся на полу.
– Ты попал под действие, скажем, контролера. Только местный мощнее обычного в разы. Чуть нас не положил тут.
– Ааа, извините. Но сейчас-то я нормальный.
Энджи вытерла кровь, бегущую из носа, выхватила нож и направилась освобождать Пригоршню. От радости он обомлел, замер и боялся вздохнуть, на лице расцвела блаженная улыбка.
Патриот пошел к Шнобелю и освободил его. Я привалился к стене. В голове звенело, запах перевернутого плова почему-то вызывал тошноту.
Что ж тут за тварь обитает? Мощная, опасная, интересно, как она выглядит? Вспомнилась подростковая книжка, где людей порабощало беспомощное существо, похожее на черепаху, чем умнее человек, тем сложнее было твари его подчинить. Тут, наверное, так же: Пригоршня самый простой, и полег первым. Шнобель неглупый мужик, но тоже сдался. Меня чуть не выключило, а Вик боролся. И Патриот боролся. И Энджи. Или дело не в интеллекте, а в волевых качествах? Тогда Пригоршню, уж точно, не сломило бы.
Если моя теория верна, Патриот под дурачка только косит, ослабляет нашу бдительность, вероятно, он и есть крыса. Надо будет за ним присмотреть. Кто меня еще удивил и порадовал – Энджи. Приятно, когда у симпатичной девушки наличествует интеллект…
Вспомнился крест на спине Вика. Характерный такой, символизирующий зоновский авторитет. Вик – зэк? Скорее всего. Энджи говорила, что долгое время он был далеко. Теперь понятно, где именно, – срок мотал. Интересно, по какой статье? На гопника и вора он не похож. Злоупотребление властью? Возможно. Служил, брал взятки, может, кого-то подставил – и огреб по полной. Потому-то и денег у него нет: не берут на работу юриста с уголовным прошлым.
Визг счетчиков Гейгера раздражал. Интересно, если отойти от артефакта метров на двадцать, будет фонить? Покачиваясь, прошел две трети комнаты – прибор смолк.
– Давайте так: сейчас ложимся спать, на рассвете выдвигаемся. Вещи пусть остаются, где сейчас, а мы штабелями ляжем на полу.
– А дежурить? – задал правильный вопрос Пригоршня. – Вдруг ночью… Ну, мало ли.
– Я первый, ты меня сменишь. Потом Шнобель. Следующий…
– Я последний, – вызвался Патриот.
– Ясно, – сказал я и подумал, что это он неспроста: под утро самый крепкий сон. Наверняка задумал что-то, крыса. Никак карту у Энджи выкрасть попытается, а потом – сбежать.
Наверху хлопнула входная дверь – то ли сквозняк, то ли… Еще раз хлопнула. Что-то загромыхало. Донеслись тяжелые шаги, будто кто-то некрупный, с человека размером, еле переставляет ноги.
Все замерли, отключили счетчики Гейгера. Существо медленно перемещалось: топ-топ, шлеп – это оно ступило на железный люк, поставило вторую ногу, замерло. Сердце пропустило удар, я автоматически сжал винтовку. Понятное дело, что ничего оно нам не сделает и сюда не ворвется, но все равно было неприятно.
В люк ударили чем-то железным, потом долбанули еще раз. Пришла страшная догадка: если наш враг хоть немного разумен, он завалит выход камнями и погребет нас здесь. Через пару лет придут другие смельчаки, найдут наши мумифицированные тела и будут гадать, переступая через трупы, что здесь приключилось.
Наверное, такая же мысль посетила остальных, и они остолбенели.
Слава богу, я ошибся – тварь принялась колотить в люк, прыгать, пытаться его расшатать. Вскоре затопали другие мутанты. Перекрывая запах перевернутого плова, потянулась вонь разложения.
– Зомбаки, – проговорил Патриот.
Шнобель сострил:
– Назовем неизвестного мутанта некромантом. Это ж он на нас зомбей напустил!
– Ненавижу их, – прошипела Энджи.
– Вот и верь после всего в «мертвые не кусаются», – сказал Шнобель.
Я оборвал веселье на грани истерики:
– Мы бы тоже такими стали, если бы не артефакт. Спасибо неизвестному сталкеру. Чутье подсказывает, что больше он сюда не придет. Потому что это был Бельмастый.
Зомби наверху колотили в железо, естественно, безрезультатно. Грохот действовал на нервы – не более, здравый смысл твердил, что все хорошо, но в душе, подкрепляемые тревогой, росли сомнения.
Сколько их там? Грохот такой, словно они кишат в комнате, да и запах отвратный. Если они продолжат стучать, мы не выспимся, и нам трудно будет их раскидать утром.
В том, что у нас это получится, я не сомневался. Зомби, конечно, живучие, но пара выстрелов из подствольника расчистит нам дорогу. Патриот вцепился в гитару, сбросил чехол и принялся петь себе под нос. Я прислушался: на чистейшем английском он исполнял песню «Металлики» «По ком звонит колокол». В детстве я ее очень любил. Вот уж чего не ожидал от националиста!
Закончив, он выкрикнул:
– Врага надо знать в лицо. Англосаксы страшнее любого зомби. Вот уж где суперконтролеры!
Вик удивленно покосился на него. Энджи подсела к нему:
– Спой что-нибудь, да погромче.
У нее чуть заметно дрожали руки, чтобы не выдать слабость, она сжимала кулаки.
Шнобель принялся всех успокаивать:
– Мужики, это все мелочи. Вот мы с парнями до Изменений в такую задницу попали, жесть! И ничего, выбрались. Подумаешь, зомбаки набегают. В первый раз, что ли? Тогда сама Зона против нас восстала, представляете?
Патриот ударил по струнам и затянул песню, известную любому, кто в молодости увлекался походами – «Мусорный ветер». Потом спел «Колыбельную киллера», мы дружно похохотали. Исполнив еще два походных хита, Патриот отложил гитару:
– Спать пора, уснул бычок. Завтра на рассвете выдвигаемся?
– До рассвета, – подтвердил я. – Надо будет еще зомбей раскидать, сколько на это времени уйдет – неизвестно.
Энджи поднялась и направилась к спальным мешкам.
– А вдруг это ночные зомби? Днем-то никто на нас не напал, – грохот стоял такой, что ей приходилось кричать. – Берушей случайно ни у кого нет?
Пригоршня захохотал, хлопнул себя по бедру:
– Ну, сказанула! Все равно что на войне беруши! Умора.
Энджи чикнула молнией спальника и отвернулась к стене. Вик улегся рядом, пресекая посягательства устремившегося к ней Пригоршни.
Мне как дежурному оставили место с краю. Я переместил контейнер с артефактом в середину помещения, взглянул на счетчик Гейгера: фон повышен в два раза, терпимо. Выключил горелку, и помещение погрузилось в полумрак, подсвеченный тусклым синеватым светом фонарика на солнечных батарейках.
Зомбаки не оставляли попыток прорваться, и никому не удавалось уснуть под грохот, хотя все честно пытались. Только Пригоршне все было нипочем, и он посапывал, запрокинув голову. Патриот тоже, вроде, спал. Или притворялся? Странный человек.
Если разобраться, то вообще команда странная и ненадежная: Вик – сиделец, который удивительным образом обо всем догадывается. Взять, например, артефакт – мгновенно ведь сообразил, что он защитит от ментальной атаки, словно знал о нем заранее. Или просто совпадение?
Грохот не стихал ни на минуту, вскоре он слился в шум волн, накатывающих на скалы. Глаза начали закрываться – взяла свое усталость. Шутки ли, с тридцатикилограммовым рюкзаком переться, отражать атаки мутантов. Да и хождение по территории, напичканной аномалиями, не дает расслабиться ни на минуту: в любой момент тебя может поджарить, расплющить, растворить в кислоте. Да еще атмосфера в отряде вынуждает постоянно ждать нож в спину. Даже ночью расслабиться не получится, придется бдеть, а завтра сонным, усталым, с рассеянным вниманием выдвигаться в путь.
Отсидев свои два часа, я собрался растолкать Пригоршню, но не стал этого делать, потому что Шнобель бодрствовал и сказал, что ему все равно, когда не спать.
Я улегся на его место в нагретый спальник и закрыл глаза. Наверху бесновались зомбаки, и если поначалу думалось, что они вот-вот прорвутся, то теперь грохот воспринимался как что-то само собой разумеющееся, и веки понемногу тяжелели.
С одной стороны, был шанс не дожить до утра. С другой – если не высплюсь, то завтра не выживу, нет гарантии, что ночью Патриот нас будет убивать. Так что лучше отдохнуть.
Мне снилась война: рвались гранаты, строчили автоматы, я куда-то бежал и волок чумазую, перепачканную копотью Энджи. Кто с кем воевал, было непонятно, но откуда-то я знал: остановимся – умрем.
Позади рванул снаряд, я упал, накрывая собой Энджи, и почувствовал жар ударной волны… И проснулся. Приоткрыл глаза: судя по всему, дело близилось к рассвету, потому что дежурил Патриот. Точнее, не дежурил, а рылся в рюкзаке.
Пришлось открыть глаза пошире. Вот чума, это ведь рюкзак Энджи! Увлекшись, он не оборачивался, делал все аккуратно и, пользуясь грохотом наверху, тихо. Мне тоже следует подкрасться к нему, не привлекая внимания. Я нащупал «глок». Стрелять не следует, пусть даже очень хочется.
Двигаясь медленно и аккуратно, я выбрался из-под расстеленного спальника, переложил пистолет в левую руку, взял нож. Шорох и звук шагов тонули в грохоте, который создавали зомби наверху. Надо подкрасться и приставить лезвие к горлу.
Выпрямившись, я двинулся к нему. И вдруг он развернулся, нацеливая на меня пистолет, его перекосило:
– Не стреляй!
Я молчал. Просто онемел от неожиданности. Он или совсем дурак, или слишком благороден и не стреляет в своих.
– Чего ты ждешь? – прошептал наконец я. – Я ж молчать не буду…
– Я думал, это не ты, а он. – Патриот кивнул на спящих, и глаза его блеснули ненавистью.
– Кто – он?
– Викентий – американский шпион! – шепнул Патриот. – И если он узнает, что я… Мне конец.
Понеслась вода по трубам! Неужели он во все это верит? Или комедию ломает?
– Ты серьезно? – я щелкнул пальцами у него перед носом. – Патриот, ты крест на его спине видел? Сиделец он, а не разведчик.
– Это прикрытие. Не порви Пригоршня на нем рубаху, он сам разделся бы и сделал, чтобы ты крест увидел. – Патриот спрятал «макарова» в кобуру, подошел ко мне и зашептал: – Понаблюдай за ним, он к девчонке примазался, потому что натовцам нужна карта.
– Отнять ее проще простого, – я решил глушить его аргументами. Не помогло: шизофреники безоговорочно верят в свой бред.
– Они все равно не сумеют пробраться, куда нужно: Зона не пустит. Кто бы что ни говорил, но Зона – живая. И еще я не уверен, что он идет именно за артефактом, там что-то большее. Не доверяй им, мой тебе совет.
Предлагаешь тебе доверять? Совершенный английский, айкью зашкаливает – не ты ли шпион под маской шута?
– Я свой, русский, – сказал он с акцентом на последнее слово. – Будь я вражьим шпионом, пристрелил бы тебя сейчас и инсценировал нападение. Позволь, поищу доказательства, – он повернулся к рюкзаку, я прицелился:
– Прекрати. Не стреляю тебя только потому, что не уверен до конца, – взгляд зацепился за выпавший из кармана рюкзака целлофановый пакет, где белела бумага. Неужели это и есть карта? Я указал на пакет: – Подними и дай мне.
Патриот выполнил просьбу, сквозь целлофан я рассмотрел таблетки: антиканцерлин, трамадол. Пару шприцев, какие-то ампулы. Не удержав любопытство, вынул одну: промедол. Это ж, вроде бы, наркотик? В аптечке должно быть обезболивающее, все логично. Трамадол тоже, вроде, болеутоляющее. Но антиканцерлин… Причем в одной из пластинок не хватало таблеток.
– Патриот, ты случайно не помнишь, рак по латыни не канцер случайно?
Патриот вытаращился и пожал плечами:
– Вроде да. А что?
Кинул ему пакет:
– Прочитай название таблеток. У нее рак легких. Слышал, как она кашляет? Панацею ищет. А ты – «шпион, шпион».
На душе стало гадко, я провел руками по лицу. Нахлынули мысли о несправедливости жизни, о бессилии перед смертью. Восставший разум, подогреваемый эмоциями, уверял, что жизнь Энджи в большей степени зависит от меня. Подумать только, эта искрометная женщина-огонь умирает.
– Это фейк! – пролопотал Патриот. – Она… Но Вик, точно, шпион! Уж я-то знаю, клянусь!
ПДА показывал, что было начало шестого. Пора будить отряд и продолжать путь.
– Уложи все в рюкзак, как было, я разбужу остальных.
Происходящее напомнило мне игру «мафия». Крысой может оказаться как Вик, так и Патриот, в Шнобеле я тоже не уверен. Даже Энджи начал подозревать благодаря этому красавцу.
Труднее всего было разбудить храпящего Пригоршню. И ведра воды нет, чтобы опрокинуть на него. Он вскочил, когда я легонько хлопнул его по ушам, заозирался.
– Ты чего, совсем обалдел? Я ж и ударить могу.
– Предлагаешь вызвать подъемный кран?
– Ладно, проехали, – он вылез и принялся сворачивать свой спальник.
Энджи склонилась над рюкзаком, зашелестела целлофаном, проглотила таблетку и запила водой из фляги.
– Пришло время показывать карту, – пробурчал Шнобель. – Она точно есть?
– В обед, на привале, – ответила Энджи бодро. – Точно, не волнуйся, мы ж не дураки идти неизвестно куда. До Помойки дойдем и…
– А я сейчас хочу, – настаивал Шнобель. – Потому что туда мы доберемся за пару часов, а что потом… Стремно соваться на неизведанную территорию.
– Все хотят, отстань от нее, – посоветовал я. – Правда, отстань. Потерпи немного.
Девушка посмотрела на меня с благодарностью, Патриот зыркнул злобно.
– Не переживайте, будет вам карта, – сказала Энджи, стараясь перекричать грохот.
Викентий сунул в зубы трубку и кивнул на соседнее помещение:
– Пойду, покурю.
Потянуло табаком. Шнобель с Энджи накрывали на стол. Жутко хотелось спать. Выпью кофе, если не взбодрит, съем стимулятор. Энджи, наверное, сейчас совсем плохо, но она держится. Интересно, рюкзак у нее тяжелый?
Не спрашивая разрешения, я поднял его за ручку – килограммов десять, но в ее состоянии и это много. Из расстегнутого кармана выпала початая пластинка с таблетками антиканцерина. Энджи сосредоточенно мазала хлеб маслом. Будь на моем месте Пригоршня, он спросил бы, что это за лекарство, и попытался прочитать название вслух. Удалось бы ему это со второго раза. Я же незаметно сунул пластинку назад и застегнул карман.
Затем проверил оружие, подствольник – без него нам не прорваться. Проглотил таблетку от радиации. Вик уже давно зажег горелку, и котелок с водой для чая уже исходил паром. Шнобель сыпнул себе кофе, как и я. Выглядел он так, словно его всю ночь гоняли мутанты. Или он не спал, тоже шпионил? Ведь и Вик, темная лошадка, мог притворяться. Хотя нет, вряд ли, он бодр и весел.
Молчание нарушил Патриот:
– Вам не кажется, что зомби перестали активничать?
Действительно – удары были все слабее. Или это затишье перед бурей, и они будут поджидать нас на выходе? Хотелось верить Энджи, что они ночные, и днем впадают в спячку.
Когда возня наверху прекратилась, я закрыл контейнер и невольно втянул голову в плечи, ожидая пси-атаку. Ничего не случилось. Все вздохнули с облегчением и приступили к еде. Горький крепкий кофе придал сил и разогнал остатки сна.
– Выход через пять минут, – скомандовал я, и мужики принялись проверять оружие.
Похоже, все подозревали, что нас ждет засада.
Патриот подставил тумбу и заскрежетал засовом. Мы стояли по сторонам и целились вверх. Рюкзаки унесли в соседнее помещение на случай, если придется применять подствольники.
– Три, два, один, – проговорил Пригоршня, откинул люк и соскочил с тумбы, прицелился из винтовки в белый прямоугольник потолка.
Никто на нас не набросился. Подождав немного, я встал на тумбу и высунулся: сначала – винтовка, потом я сам. Оглядел комнату: вокруг валялись прутья арматуры, камни, даже топорик был. Взгляд остановился на раздувшейся человеческой кисти: переусердствовал зомбак, силы не рассчитал. Или существо, которое ими руководило, не заботилось о марионетках.
Если так, значит, контролер… точнее, некромант – ночной житель, и нам ничего не угрожает, но все равно хотелось убраться отсюда подальше.
– Чисто! – крикнул я и выбрался полностью, помогая себе руками.
Отбежал к стене, выглянул в окно: ничего. Следующим был Пригоршня. Не дожидаясь остальных, мы обежали дом и не нашли врагов. Когда вернулись, все направились к выходу.

Глава 6

За Перевалочной места пошли дикие, нехоженые. После Изменения сюда не совался никто из сталкеров, даже мы с Пригоршней. А чем дальше в Зону – тем толще мутанты, опасней зверье и шире аномалии, это каждый знает.
Настроение в отряде было, мягко говоря, так себе. Все друг друга подозревали в самом страшном – сливе информации, все боялись идти вперед. Пригоршня, похоже, ревновал Энджи ко мне, а девушка изредка бросала на меня странные взгляды. Здоровье заказчицы меня очень беспокоило: не люблю, когда в группе кто-то болеет. «Скорой» в Зоне не предусмотрено, оказывать первую помощь все, конечно, умеют, но у девушки, похоже, рак, антибиотиками его не вылечишь…
В общем, шли молча, угрюмо позыркивая по сторонам и тратя гаек вдвое больше обыкновенного. Пастораль закончилась, начинались самые неприятные – техногенные – районы, а точнее Помойка.
Не знаю, почему вся дрянь, существующая в Зоне, тянется к развалинам и остаткам цивилизации, при этом избегая обжитых мест. Наверное, дело в толком неизученной природе аномального излучения, а может и в чем другом, теорий на этот счет – немерено, а доказанных нет.
– Стойте! – крикнула Энджи. – Привал!
Я обернулся в некоторой растерянности. Не первый час идем, девушка, вроде, все осознала и субординацию не нарушает, с чего вдруг? Она смотрела на карту, подняла на меня взгляд:
– Надо вторую половинку доставать. А она у меня спрятана.
– Неподходящее место для привала, – пробормотал Никита.
Это точно!
Мы как раз вышли под остатки ЛЭП – огромные башни покосились, остатки проводов свисали до земли. Они поросли рыжим мочалом, не опасным, просто вонючим и липким, но означающим: рядом есть аномалии. В нормальном месте под ЛЭП за прошедшие годы вырос бы лесок – невысокий, но густой… Но только не в Зоне.
Свинцовое, предвещающее скорый дождь, в разводах темных туч небо, висело низко. По обеим сторонам от вырубки тянулся ельник, черный и неприветливый. Под разлапистыми деревьями даже трава не росла. Метрах в пятистах впереди начинался пустырь, за ним высился холм с плоской вершиной – бывшая свалка. Останавливаться и смотреть на карту в таком месте не хотелось.
– Но мы не знаем, куда теперь!
По логике вещей, путь один – прямо, прямо, прямо. Но все-таки Энджи права. А может, она просто устала, не могла идти дальше, но гордость не позволяла признаваться, и пришлось искать благовидный предлог для остановки.
– Привал, – объявил я. – По сторонам смотреть не забываем.
Патриот что-то неразборчиво пробурчал. Энджи опустилась на траву, отряд занял круговую оборону, а я опустился рядом с девушкой. Она покопалась в рюкзаке и достала куртку, в которой спала, вынула из-под подкладки вторую половину карты, завернутую в полиэтиленовый «файлик».
– Мы – здесь.
Я залюбовался творением Картографа, прикоснулся к бархатистой пожелтевшей бумаге. Если верить карте, идти нам предстояло еще порядочно, и через самые неприятные места: поселок Желдаки, военную базу, лес. О многих я слышал, кое-где даже бывал, но после Изменения они выглядели по-другому, незнакомо. И россыпи точек, отмечающие скопление мутантов и аномалий, не радовали. Уже не скрываясь, я открыл карту на ПДА, прочертил маршрут, опасные места пометил красными точками.
Итак, первая неприятная новость – нам нужно именно на холм, свалку, а не в обход. В обход было бы логичнее, но там отмечено такое количество всякой пакости, что лучше уж напрямик. Часть холма была заштрихована серым – видимо, даже Картограф не знал, что там. Однако пунктир дороги пролегал через эти области.
– А никто не обещал, что будет легко, – пробормотал я.
Энджи кивнула.
– Может, обойдем?
– Я бы доверился Картографу. Если он считает, что нужно прямо, значит, нужно прямо. Даже если этот путь опаснее, он – единственно верный. Понимаешь, в Зоне нельзя ступить на одну и ту же дорогу два раза, Зона постоянно меняется. И уж точно нельзя быть уверенным в том, куда выведет тропа. Показания компасов, рассказы бывалых – ерунда.
– Понимаю, – тихо и грустно проронила она. – Химик, но там ведь опасно?
– Опасно. И на Перевалочной было опасно, а ведь выбрались. А дальше будет еще хуже.
– Это – Зона! – вставил Никита, и мне осталось только согласиться.
Это – Зона. Место, где физические законы подчас ничего не значат, где сила и ловкость, умения и ум не всегда решают, кто победит. Где важны интуиция и удача. И, как ни странно это звучит, благосклонность живого места, которое мы называем Зоной, которому молимся, которое проклинаем.
– Идем вперед, – сообщил я команде, – поднимаемся на бывшую свалку.
Шнобель тихо застонал. Патриот поморщился. Вик ничего не понял, ему хоть на холм, хоть под землю – зелен еще, не знает, где опасность чаще всего прячется.
А меня, например, по доброй воле на холм из строительных отбросов не загонишь. Это же представить страшно, что там могло ходы прорыть, что прячется, как фонит… Не говоря уже об аномалиях. «Топку» удобно по траве определять, гравитационные тоже, а на свалке?.. Но я сам же сказал Энджи: Картографу стоит доверять. Он еще ни разу не отправил доверившихся на верную смерть. Иначе бы за его картами так не гонялись.
Что самое интересное, на самой вырубке было тихо. Осторожно, стараясь не проходить между башнями ЛЭП и не задевать висящие провода, мы двигались вперед. Ветер шевелил оранжевое мочало, и казалось, что кто-то перешептывается, отговаривает: не нужно тебе туда, не суйся!
Небольшой пустырь перед свалкой тоже прошли спокойно, и я убедился в мысли: не к добру.
Холм был высок. Когда-то сюда свозили технические и строительные отходы: пеноблоки, битый кирпич, мотки проволоки, катушки из-под кабеля, непонятные железки… Потом свалку забросили, склоны ее поросли травой и невысокими кустами, а на подступах разрослись плодовые деревья. Наверное, это был район «самозахватов» – участков, которые местные в смутные времена приспособили под дачи. До сих пор местами виднелись полуразвалившиеся лачуги, собранные из листов фанеры…
Запруженный ручей разливался озером – неглубоким, замусоренным и дурнопахнущим. В воде у самого берега валялся грязный куб пенопласта, с виду неподъемный, а на деле легкий.
Над свалкой вились мелкие чайки из тех, что кормятся на прудах. Кричали, кем-то переполошенные.
На берегу озерца я остановился. Отсюда к склону холма вела прямая утоптанная тропка – видно, что по ней давно не ходили, но некогда пользовались так активно, что трава до сих пор не росла. Если верить Картографу, именно по ней нам и предстояло идти.
Меня нагнал Патриот, тронул за рукав, глазами показал – отойдем. Неохотно я сделал несколько шагов в сторону. Здесь плотной стеной поднимался камыш, шелестел, заглушая посторонние звуки.
– Не надо бы нам туда, – озвучил мои интуитивные сомнения Патриот.
Прям не спутник, а голос совести! Ведет себя, как пес, которого поймали на месте преступления. Но не факт, что крыса – он. Возможно, Патриот тоже чувствует фальшь и всех, кроме меня, подозревает. В то, что он дурачок, повернутый на ариях, уже не верилось. Свои интересы преследует, как и все здесь. Больше чем уверен, что и авторитетному сидельцу Вику плевать на племянницу, он просто примазался.
– Я видел карту.
– Ее можно подправить…
– Работу Картографа?! Ты шутишь? А то я не отличу… В общем, нам прямо. И на свалку.
– Ты же бывалый сталкер, Химик. И везучий. И еще ты умеешь думать. Вот пораскинь мозгами: кто в здравом уме суется на свалку, если можно обойти? У нас – оружие, гайки. Да и тихо здесь.
– Здесь тихо. А дальше «топки» сплошные, да и прочего хватает. Я, например, туда не хочу. И ты вряд ли хочешь. Но мы тебя не держим, сомневаешься – ступай обратно. Не пропадешь.
Патриот хмыкнул и криво усмехнулся.
– Я девчонке не доверяю.
– Я никому не доверяю, Патриот. И тебе тоже, учти.
– Пригоршня в нее «втюхался», а она на тебя смотрит, каждому заметно, Никите тоже. Поссорит вас девчонка.
– Первым делом, первым делом артефакты, – усмехнулся я. – Ну, а девушки, а девушки потом.
– Как знаешь. Я с тобой пойду, поздно поворачивать, да и не бросаю своих. Но ты все-таки не доверяй ей слепо, прошу. Красавица, да. Кому хочешь голову вскружит. Вот и дели все на два.
– Ты закончил? – холодновато поинтересовался я.
– Не совсем. Дядюшка ее, Вик. Помнишь, как он сектантов-мародеров перестрелял? Веришь в сказки о госслужбе?
– А вот в это – верю. Кто-кто, а Вик на предателя не похож, не по понятиям это. Да и невыгодно ему или Энджи нас подставлять, за картой явно другие охотятся.
– Как знаешь, – повторил Патриот. – Я с вами все равно пойду. Я просто хотел предупредить.
Говорить больше было не о чем, остальные переглядывались и нервничали, ждали нас.
Я оценил крутизну склона. Без снаряжения вскарабкаться можно, но только на четвереньках. А это значит – оружие придется убрать.
Конечно, я не первый раз попадал в ситуацию, когда идти приходилось «на четырех костях», и каждый раз нервничал. А сейчас нервничал особенно, потому что, во-первых, в команде предатель, во-вторых, сталкерские рефлексы не велели соваться на заброшенную свалку.
Пригоршня, видимо, думал о том же.
– Предлагаю так, – сказал он. – Первым идет Химик, за ним – Вик. Шнобель. Энджи. Потом – Патриот. Я замыкаю. Я вас прикрою снизу, вы меня – сверху, на склоне не повоюешь.
– Логично! – обрадовался я такому решению. – Я залезу, попробую закрепить веревку. Пока не скажу, что можно, не суйтесь. Понятно?
Задачка, конечно, примерно как про козу, капусту и волка в одной лодке, но нас больше, и вряд ли предатель будет убивать кого-нибудь прямо сейчас.
– Рюкзак оставь, – предложил Пригоршня. – Если получится веревку закрепить, груз потом поднимем, так проще будет.
И правда. Перекинув «эмку» за спину, бухту троса – через плечо и рассовав по карманам запасные магазины, я отправился на разведку. Команда осталась позади. Хорошо, что прикрывает Никита, ему единственному я пока что доверял.
Обойти озерцо по болотистому берегу, периодически швыряя гайки с бинтами. Для экономии гаек набрать карман мелких камешков – не все покажут, но толк будет. Двигаться медленно, сосредоточившись на своих ощущениях. Не слишком ли глубокие следы остаются в грязи, намекая на гравитационную аномалию? Не дышит ли рядом «топка» – тепло, как затаившийся хищный зверь? Правильно ли дует ветер? Камыш шелестит или мутант подкрадывается? Что плещется на мелководье – лягушка или?..
Пока что было безопасно. Интуиция молчала, а ведь все чувства напряжены до предела. Значит, в округе, скорее всего, нет аномалий и опасных мутантов.
Хотелось бы быстро пройти по прямой – что тут, метров пятьдесят, фигня! – и начать уже восхождение… но приходилось медлить, останавливаться, передвигаться мелким зигзагом – я избегал любых подозрительных кочек, огибал слишком высокие и яркие пучки травы. Чутье чутьем, а рисковать не стоит.
Постепенность и последовательность выматывает.
Среди сталкеров мало педантов, которым неторопливое, как игра в шахматы, прохождение опасного участка доставит удовольствие. Некоторые срываются. Один раз я видел подобное. Шел я, молодой и зеленый, с двумя «стариками» – Баяном и Грибником, где Пригоршня был, уж и не припомню. Отморозки те еще, хотя о покойниках – или хорошо, или ничего. Баян знаменит был страстью к бородатым анекдотам, а за Грибником тянулся темный хвост наркоманского прошлого и участия в какой-то секте. Собственно, Грибник и сорвался – нервы, подорванные «веществами» не выдержали.
Ситуация тогда сложилась примерно такая же, как и сейчас. Мы с Баяном ждали, прикрывая, а Грибник шел вперед, осторожно, по шагу прокладывая маршрут. Его слегка трясло – когда снимал и оставлял нам рюкзак, я заметил, как дрожали руки.
Местность как местность, довольно глубоко в Зоне. Заброшенная стройка: фундаменты, торчащие из них штыри арматуры, упавший подъемный кран. Была поздняя осень, и мы уже изрядно набрали хабара, но, по слухам, впереди было еще много.
Между двумя фундаментами и должен был пройти Грибник. Жалких двадцать метров.
Полчаса у него ушло на первые пять.
Сперва Грибник шутил, перебрасывался с нами репликами, клял и заклинал Зону. Потом замолчал, видимо, сосредоточился. От напряжения уже даже я устал. Баян курил одну за другой. Грибник остановился, перестав разбрасывать гайки, обернулся к нам: «Пошло оно все! Надоело! Эх, Зона-матушка, выручай!» И пошел вперед, не оглядываясь, легкой танцующей походкой.
Несколько лет прошло, а до сих пор перед глазами стоит: вот он идет. Высокий и тощий, еще нестарый мужик. Беззаботно, как по бульвару – по растрескавшемуся асфальту (а каждый знает: трещины эти опасны), не обращая внимания ни на камни, ни на штыри арматуры, ни на что не обращая внимания, насвистывая веселую мелодию. Я похолодел, обмер. Баян заорал: стой, дурак, стой! Грибник его не услышал. В какой-то момент мне показалось: пройдет. Вот так, играючи, пройдет, потому что он понял Зону, понял правила, потому что Зона – только условность, за рамки которой вырвался сталкер…
Наверное, он не понял, что умер. Ну, я надеюсь, что не понял. Электрический разряд – горизонтальная молния – проскочил между двумя штырями, прошив Грибника насквозь.
Баян сломался на смерти друга. Мы вернулись на базу, сталкер пил месяц, наверное. Я потерял его из виду… И через год где-то услышал о его смерти. Пустил себе пулю в рот. Бывает. И чаще, чем об этом принято говорить.
Сейчас я понимал чувства Грибника. Нервы на пределе, сводит зубы, сжимаются кулаки, звенит в ушах, все внутри трясется мелкой дрожью, и кажется: не выдержишь этого медленного прохождения, этой постепенности, неопределенности. Хочется бежать.
Нельзя.
Я остановился, дав себе минуту отдыха. Просто расслабиться, посмотреть на серое, изменчивое небо, вдохнуть запах воды и травы – спокойный, майский. Прихлопнуть севшего на щеку комара. Не оборачиваться на друзей – их нет, есть только я и Зона. И я спокоен, спокоен, спокоен, черт побери!
Пора было продолжать движение.
Расслабиться не получилось – дикое напряжение прошедших дней, неблагоприятная, так сказать, обстановка в коллективе давали о себе знать, отвлекали. Ну не мог я не думать об оставшихся за спиной! О стукаче, о болезни Энджи, о подозрительных навыках Вика…
А между тем, склон приближался. Уже видно было, что, хоть он и порос травой, взбираться будет проблематично – сыпучка. И не обычная, не мелкие камешки, а торчащие пруты, бетонное крошево, застывшие под дождями мешки с цементом, щедро присыпанные мелким мусором.
Я натянул перчатки – не хватало еще пораниться и занести столбняк или другую заразу. Заболеть в Зоне – верная смерть, мучительная при этом.
Под ногами хрустело битое стекло, на ветках кустов болтались дряхлые полиэтиленовые пакеты. Здесь следовало быть вдвойне осторожным. Зато за мной уже быстрее пройдут остальные. Немного осталось.
Одиночество разведчика – худшее из одиночеств.
Преодолев последние метры, я обернулся, махнул рукой: подходите. Они и без того уже продвинулись, где-то полпути прошли по следам. Аж на душе потеплело. Никита помахал в ответ – вижу, слежу, если что, подстрахую.
Никогда не понимал альпинистов. Помогая себе руками, оскальзываясь, я пополз наверх. Если медленно идти – муторно, но медленно карабкаться – еще и сложно. Устаешь, рассеивается внимание, перед глазами – огромная груда мусора, которую нужно преодолеть. Ладно бы – гордый Эверест, свалка строительных отходов… Бросать гайки было попросту нечем. Я двигался на голой интуиции и вбитых годами практики навыках.
Вот, например, торчит ржавый, но крепкий с виду, крученый прут. Очень заманчиво схватиться за него левой, очень удобно. И нельзя. Перебирая, как краб, конечностями, я сдвинулся подальше от него, зацепился за край бетонного блока и все-таки бросил в направлении прута камешек – проверить. Затрещало – кажется, «молния», но слабенькая, выдохшаяся. Мне бы хватило, впрочем.
Склон был изрыт норами. Судя по диаметру – крысиными. Или, может, суслики какие-нибудь выбрали такое странное место для жилья. В любом случае, в дыры лучше не совать пальцы: а ну как кто-нибудь укусит.
Держаться от них подальше не получалось – то ли предполагаемых сусликов было много, то ли мерещится мне гадость, а дырки эти – естественные образования.
Волосы на загривке встали дыбом.
– Химик! – заорал Пригоршня. – Сзади-слева!
Вцепившись, что есть мочи, в кустик травы правой рукой, я обернулся, глянул вниз и левее.
Матерь божья!
Вообще я не боюсь насекомых.
Склон подо мной шевелился. Воздух наполнился низким гулом и шкрябаньем тысяч лап. Раздался треск – сработала «молния» – и сознание наконец-то вычленило из сплошного коричневого ковра отдельных особей.
Насекомые-мутанты, каждое – с полметра длиной, с уродливыми лапами, напоминающими черепашьи, рудиментарными, бессильно мелькающими крыльями, черными глазами и внушительными жвалами на темно-коричневых, покрытых панцирем, головах. Сегментированные брюшки заканчивались раздвоенными, торчащими вверх, хвостами.
В том, что твари кусаются, я не усомнился ни на секунду.
Уж очень целеустремленно они ползли.
Из норы буквально у меня под носом высунулись усы. Не выдержав, я выхватил «глок» и всадил в мутанта пол-обоймы. Открыла огонь команда слаженно, но не слишком эффективно. Теперь опасность была повсюду: сверху, сбоку. Огромные медведки двигались не очень проворно, и только потому я был еще жив.
Огнемет бы…
А лучше – вертолет и залп напалма.
Умирать вообще не хотелось, а быть сожранным медведками (обычные, вроде, не хищные? или хищные? а, плевать, эти в любом случае не откажутся от человечинки!) – и вовсе. Как назло, по карманам у меня было пусто, даже подорваться, забрав с собой сотню-другую насекомых, не вышло бы.
– Падай! – заорал Вик.
Сдурел?! Я глянул вниз. Вик сжимал банку с каким-то артом.
– Падай!
Я втянул голову в плечи, сгруппировался, разжал руки и покатился вниз. Медведки отскакивали. Я зажмурился, молясь: только не приложиться виском об острый камень… Лодыжку пронзила боль – или напоролся на стекло, или укусили. В руку что-то впилось. Хрустело – хотелось верить, что хитиновые панцири медведок, а не мои ребра… Я ссыпался вниз. На самом деле падать было невысоко, но кувырки оглушили: поднявшись на четвереньки, я отполз за товарищей и там ждал, когда перестанет кружиться голова. Вик подбежал практически вплотную к усыпанному насекомыми склону, размахнулся и метнул контейнер.
Стекло разбилось.
– На землю! – крикнул Вик. – Замри! – И рухнул, как подкошенный.
Мы попадали, накрыв головы руками. Побороть любопытство я не смог, поэтому подглядывал, стараясь не шевелиться. По-прежнему болела лодыжка и неприятно дергало предплечье, но ранами заняться успею, главное – жив остался.
– Твою ж Зону душу мать! – восхищенно пробормотал Никита.
Подобный эффект производит очень редкий и ценный арт, «морской еж». «Взведенный» еж – грозное оружие. Почуяв биологический объект, мечется по помещению, уничтожая все вокруг. Но Вик применил что-то другое, хотя и похожее: множество маленьких ярко-оранжевых шариков скакали по склонам свалки, презрев силу притяжения и прочие законы физики.
И взрывались, сталкиваясь с насекомыми. Без вспышки, но с довольно громким хлопком, а главное – заметным эффектом: во все стороны летели оторванные конечности, крылья. Рядом со мной шлепнулась все еще подергивающая жвалами голова.
Хорошо, что умирали медведки молча.
Через несколько минут все прекратилось. Вик поднялся, прицелился, несколько раз выстрелил – наверное, добивал покалеченных особей. Склоны свалки опустели.
– Что это было? – спросил Шнобель.
– Еще в Любече купил, – похвастался Вик. – Сказали, «личинки морского ежа» – еж, мол, один, а этих много. На самом деле, насколько я понял, никакие это не личинки. Артефакт такой. Много мелких… эээ… особей, взрываются при взаимодействии с биологическими объектами. Берег на крайний случай. Вот, пригодилось.
– Спасибо, – пробормотала Энджи, вставая и отряхивая волосы от застрявшего сора.
Закончив, она подошла ко мне и принялась осматривать. Не скрою, это было довольно приятно: во-первых, в глазах у девушки светилось искреннее беспокойство, во-вторых, касалась она бережно. Ногу мне прокусили-таки, на разодранной штанине выступила кровь. Хорошо, не сильно досталось – так, кожу повредил. А предплечье я просто оцарапал.
Сильнее всего пострадала одежда – теперь вместо приличного костюма на мне красовались живописные лохмотья.
Пригоршня распотрошил аптечку и вколол универсальную сыворотку и антибиотик.
– Как думаешь, путь свободен? – спросил он. – Идти сможешь?
– Смогу. Надо же забраться наверх. Вик, много у тебя еще «ежей»?
– Увы, больше нет. Вообще ничего более-менее полезного не осталось. Я же по случаю купил, не искал.
– Значит, будем надеяться на удачу.
Я кое-как оправил одежду, поднялся и охнул от боли – нога, конечно, действовала, но плохо.
Энджи протянула мне шприц-ручку с обезболивающим, коснулась запястья:
– Ты в порядке?
– Раз живой – значит, в порядке. – Я выдавил из себя улыбку.
Карабкаться на склон, покрытый останками медведок, не хотелось – мало ли, какие там еще сюрпризы, да и мерзко… Но выбора у меня не было.

* * *

На этот раз склон был чист, и я напрасно дергался при каждом шорохе. Вспотев скорее от страха, чем от напряжения, наконец-то одолел его и поднялся на плоскую вершину холма. Свалка, если верить карте, была небольшая, но край тонул в непонятно откуда взявшемся сероватом тумане, постоянно движущемся, будто что-то кипело там, и вился пар.
Отчетливо тянуло тухлым яйцом. Странно, мусор-то, во-первых, промышленный, во-вторых, старый.
Осмотревшись и не заметив опасности, я поискал, за что бы зацепить веревку. Неподалеку нашелся бетонный блок с торчащей из него арматурой. Рискуя переломать ноги, кое-как доковылял, закрепил трос и вернулся к краю.
Команда стояла внизу. Ждала.
– Все чисто! – крикнул я. – Первый – Вик.
И кинул веревку вниз. Она размоталась с тихим шелестом, зацепив и обвалив несколько камней. Вик крякнул, натянул перчатки и принялся подниматься, упираясь подошвами в ненадежный склон и держась за веревку. Получалось у него быстро – всего через несколько минут он вскарабкался наверх.
– Надо рюкзаки поднять, – сказал Вик.
И правда. Я отдал команду. Никита прицепил мой рюкзак. Вдвоем мы шустро втащили поклажу, правда, я не мог поклясться, что от такого способа транспортировки ничего не пострадало. Следом – рюкзак Вика. Потом поднялся Шнобель.
Порядок определял Никита, но я понимал: Энджи и Вик заодно. Они работают в паре, значит, нужно эту пару разбить. При этом Вик сильный, ловкий и до сих пор как предатель себя не проявил. К тому же, если бы ему нужна была карта, он бы давно ее забрал. А если ему нужно, чтобы мы прошли Зону, мешать не станет. Патриот и Шнобель вряд ли вместе, но по отдельности никому из них нельзя доверять.
Шнобель рюкзак внизу не оставил, так и карабкался с ним на спине. Чисто рак-отшельник – все свое ношу с собой.
Поэтому Шнобель наверх прибыл взопревший и красномордый. Уперся руками в колени, часто и тяжело дыша.
– Пошло. Оно. Всё. Захера. Дальше. Идти-то?!
– За деньги, – ответил я. Глянул вниз и скомандовал: – Энджи!
Девушка сидела на траве. Она поднялась, пошатнулась. Пригоршня подхватил ее под руку. Я ждал. Видно было, что самостоятельно подняться Энджи не сможет.
– Ей становится хуже? – спросил я у Вика.
Дядя развел руками:
– Она не говорит. Никогда не жалуется. Но переход дается ей с трудом.
– Никита! – скомандовал я. – Обвяжите ее за пояс, мы втянем. Энджи, главное, ногами помогай! Перебирай! Сможешь?
Она ответила, но я не расслышал. Сердце защемило. Тяжело больной человек цепляется за любую соломинку, за призрак надежды. Если скрутило и врачи не помогают, обращаются к бабкам-знахаркам, экстрасенсам, священникам и прочим мошенникам, лишь бы не признавать: пора уже сдаться, болезнь победила. Рак легких – приговор. Раз Энджи здесь, значит, операции не будет, а химиотерапия бесполезна. И таблетки она пьет чисто из упрямства. И в Зону идет – тоже.
Зона же все понимает и дает упрямцам шанс.
Так в руки к девчонке попала бесценная карта Бельмастого.
Почувствуй себя работником хосписа, называется. Оттащи безнадежно больную в самую мясорубку.
Но, может быть, мы ее и правда спасем?
Такая тонкая, Энджи, болтающаяся на веревке (Никита не просто обвязал ее вокруг пояса, достал карабины и соорудил беседку), казалась тяжелой. Мы втроем поднимали ее со всей аккуратностью. Вик молча переживал, Шнобель ругался в голос.
Наконец, мы втащили Энджи на «плато». Она попробовала встать, но снова не смогла – лицо белое, в испарине, глаза обведены черным. На четвереньках Энджи отползла от края.
– Вик, помоги ей, – распорядился я.
Вик встал рядом с племянницей на колени, что-то спросил, Энджи кивнула, он распаковал рюкзак, вытащил спальник, бросил на камни.
Да, ситуация. Впереди крайне неприятное место, а у нас в отряде – одна больная девушка и один слегка потрепанный я. По-хорошему, нужен большой привал, но мы не можем его себе позволить: если темнота застигнет нас на возвышенности, нам хана.
Или Энджи пойдет, или придется ее нести.
С Патриотом и Пригоршней никаких трудностей, ожидаемо, не возникло. Никита моментально оценил обстановку и масштаб проблемы. Поскреб в затылке.
– Дела-а. И никакого укрытия.
Значит, подумал о том же, о чем и я: большой привал дал бы Энджи шанс набраться сил, а так… Девушка закашлялась. Вик с отчаянием глянул на меня.
Ну что я мог сделать?
– У меня тут, – сказал Патриот, – аптечка неплохая. На крайний случай. Похоже, крайний случай уже настал.
– Не переводи, – прошептала Энджи, – мне не поможет.
– Поможет, – заверил Патриот, отстегивая объемную аптечку с рюкзака, – еще как. Всем поможет. Это от Болотного Доктора снадобье. Как достал – не спрашивайте.
– Оно что… – Энджи слегка задыхалась, губы у нее посинели, – от всех болезней?
– Ну, практически. Не лечит, но идти сможешь. Создает иллюзию, будто здоров, приток сил. На двенадцать часов. Опасная штука, потом отсыпаться надо и может хуже стать.
– Хуже уже не будет.
– Вот и я так думаю. – Патриот быстро зыркнул на меня, напоминая о ночной находке, будто я мог позабыть. – Что хуже уже не будет. А через двенадцать часов, может, выберемся, найдем укрытие. И ты отдохнешь. Тебе, Химик, не предлагаю.
– Да мне-то что? Пустяки, царапина. Зараза к заразе не пристает.
Снадобье от Болотного Доктора, легендарной личности, не делавшей различия между человеком и мутантом, оказалось какими-то сушеными листьями, скатанными в шарики размером с вишню, на манер дорогого китайского чая.
– Ты уверен? – строго спросил Пригоршня. – Если отравишь – шкуру спущу.
– Не отравлю. Ну хочешь, на себе продемонстрирую?
Шариков на его ладони было всего три.
– Хочу! – набычился Патриот.
– Не нужно. Я верю. – Энджи протянула руку. – Давай. Что с этим делать, заваривать?
– Просто жевать. Прожуешь, полежи полчасика. Должно стать хорошо.
С разудалой улыбкой смертника Энджи сунула траву в рот, скривилась, прошамкала:
– Горько!
– Ложись, – настаивал Патриот, – голова может закружиться.
Энджи вытянулась на спальнике и прикрыла глаза.
– А не пожрать ли нам? – оживился Шнобель.
Вот с виду – обычный мужик, некрупный, толстым назвать уж точно язык не повернется. А лишь бы пожрать!
– Предлагаю организовать разведку, – встрял Вик. – Чтобы не терять времени. Я так понял, ночевать здесь нельзя? Мы с Патриотом можем прогуляться…
– В Зоне нигде нельзя ночевать, – ответил я, – только в укрытии. Если очень припечет, конечно, в лесу тоже… Но не на свалке. Так что ты прав. Но в разведке смысла нет: за полчаса далеко вы не уйдете, а поблизости, вроде, чисто. Пойдем все вместе.
Шнобель обрадовался и принялся доставать консервы. Жевали без аппетита, просто потому, что нужно было. Патриот, движимый романтическими чувствами, соорудил из хлеба и тушенки огромный бутерброд для Энджи, но девушка задремала, и будить ее мы не разрешили: щеки Энджи порозовели, дыхание стало ровным.
– А постоянно это средство применять нельзя? – поинтересовался Вик. – И где найти Болотного Доктора?
– На болоте, – нехотя откликнулся Патриот, – но людей он не любит. Мне через третьи руки снадобье попало. И это не лекарство. Говорил же: оно маскирует болезнь, человек чувствует себя здоровым. Можно и с оторванной ногой побегать… только кровь все равно вытечет и все равно умрешь. Правда, без боли.
– Аналогия понятна. – Вик нахмурился.
Но почему Энджи сразу не сказала, что идет за лекарством? Боялась, что мы не решимся сопровождать умирающую? А ведь не решились бы, плюнули: благородство благородством, а ради чужого человека жизнью рисковать – плохая идея.
Девушка вздохнула и открыла глаза. Вид у нее был хорошо отдохнувшего человека, на губах вновь появилась улыбка.
– Спасибо, Патриот! Чувствую себя замечательно! Пожрать мне оставили что-нибудь?
Пригоршня, злобно покосившись на Патриота, подсел к Энджи и протянул бутерброд.
Пока доедали и собирались, я еще раз сверился с картой. Закрытая туманом область – клубящееся марево впереди. До нее ничего подозрительного не отмечено. Немного смущает то, что медведки на схему тоже не попали… Ладно, разберемся. Я на всякий случай закинулся обезболивающим и почувствовал себя сносно, даже хорошо: повеселевшая и похорошевшая Энджи внушала оптимизм, и не хотелось думать, какой ценой она расплатится за временное облегчение.
А вот после туманной области – деревня Желдаки, обитаемая или нет, непонятно. Потом заброшенная база, лес и собственно поле аномалий и соответственно – артефактов.
Как-нибудь выкрутимся, а там и лекарство обязательно найдем. А лекарство от рака – это, вспомнилось, Нобелевская премия. Интересно, за артефакт тоже дадут? Хороши мы будем, особенно – Пригоршня в своей вечной шляпе – на вручении. Представив Шнобеля в смокинге, прыснул, Никита, разомлевший от кормления больной, улыбнулся в ответ.
– Пора. Порядок движения прежний, – объявил я.
Было подозрительно тихо. Даже мусор хрустел под ногами деликатно – вообще по краю свалка была укатана, наверное, ее закрыли еще до катастрофы. Энджи и Вик приободрились, а вот Никита с каждым шагом становился смурнее: как и я, давно понял – если тихо, жди беды. Идти легко и безопасно, гайки и камушки падают, как положено, мутантов не видно, на экране ПДА – только твоя группа? Молись, сталкер. Зона готовит тебе что-то экстраординарное на десерт.
Это как «глаз тайфуна» – очаг спокойствия посреди бури.
Маленький очажок. Расслабляющий.
Туман приблизился. Не придвинулся сплошной стеной, а просто мы, незаметно для себя, вошли в реденькую мглу. Вроде бы все видно, но слегка расплываются контуры предметов, звуки стали приглушенными, а серое небо размыло, теперь оно сливается с близким горизонтом. И еще – стемнело. Я даже на часы глянул: нет, все нормально, никаких шуток со временем, до вечера далеко. Просто туман становится плотнее и усиливается запах сероводорода.
– Группа, стой! – я поднял руку.
Отряд послушно замер. Я повернулся и понял: от эйфории не осталось и следа. Все – сосредоточены, оружие готово к бою, местность под перекрестным контролем.
– Не хочется мне вперед, – выразил общий настрой Шнобель. – Активно не хочется! Я так подозреваю, ничего хорошего там нет!
– Другого пути тоже нет, – сообщил я. – А если этот указан, значит, можно пройти. Наша задача: пройти без потерь. И как можно быстрее. Хотя быстрота важна только при ловле блох. М-да.
Мысли разбежались: категорически невозможно сосредоточиться на мотивационной речи, когда туман, шагах в десяти становящийся непроглядным, шевелится и вытягивает свои щупальца. Хотя мы не двигались с места, дымка становилась всё гуще, и в ней, кажется, кто-то бесшумно ходил.
– Не стрелять, – прошептал Никита. – Никому не стрелять без команды! Изменяем порядок движения!
Мы перестроились: теперь Энджи, как самая слабая, двигалась в «коробке»: впереди мы с Патриотом, по бокам – Шнобель и Вик, позади – Никита. Скорость снизилась до близкой к нулевой: мы плелись в полутьме, где даже силуэт соседа угадывался с трудом, а звуки тонули в густом тумане, и пытались не вляпаться в аномалию.
Стоило подумать об этом, как очередная гайка, вильнув белым хвостом, ушла в бок. Я тут же остановил группу и отправил следом еще три гайки. Так и есть: неправильно они падают, притягивает их что-то.
Вокруг клубился кисель. Не тот, розовый, ягодный, который подают в столовых, а больничный, овсяный, мучнисто-серый. Влага каплями оседала на ресницах, стекала по шее за шиворот.
Еще одна гайка.
Я прислушался: металлический щелчок, будто она упала на что-то железное.
Все страньше и страньше, как говорилось в детской книжке. А главное, в той стороне ничего не чувствуется, интуиция предательски молчит.
– Проверить периметр, – приказал я.
– Чисто. – Шнобель, идущий с дальней от меня стороны.
– Чисто. – Никита.
– Чисто. – Вик.
– А у меня – не чисто, – это Патриот.
Значит, загадочная аномалия слева и впереди.
– Берем правее, – резюмировал я. – Шнобель, проверь.
Мирный стук падающей мелочи – гаек и камешков.
– Вроде, нормально.
– Три шага вправо. Очень медленно. За Шнобелем.
Мы сдвинулись правее, я проверил – снова можно было идти вперед. Конечно, направление в тумане легко потерять, поэтому шли исключительно по компасу. Зашагали – медленнее черепахи. Свой запас гаек я почти растратил. Надо будет еще наковырять, свалка – самое подходящее для этого место. Только бы из мглы выйти.
Слева что-то темнело. Большое и кубическое – то ли обломок стены, то ли камень. Когда мы проходили мимо, я заметил «хвосты» бинтов – гайки прилепились к грани куба.
Компас, по которому я ориентировался, внезапно сошел с ума: стрелка закрутилась на месте, как намагниченная.
– Что за… – выругался Никита.
И меня осенило. На всякий случай я прицельно швырнул в стену камень – врезался и отскочил. Следом – гайку. Прилипла. В тумане образовалась небольшая прореха, и мы увидели огромный темный брусок, высотой метра в два, «украшенный» металлической мелочью.
– Магнит! – рассмеялся я. – Ребят, это же просто магнит! Здоровенный, правда. Постоянный магнит, надо же. Потому и компас чудит.
– Точно? – усомнился Пригоршня.
– Ну а что это, по-твоему? Напряги остатки школьных знаний. Что у нас притягивает железо? Магнит. Потому и моя интуиция молчит. Штука-то вполне безопасная. Отойдем – и компасы заработают.
Туман сразу показался не таким зловещим: в условиях плохой видимости легко придумать хоть жупела, хоть бабайку. Ну кто в детстве не замечал в ночной комнате притаившихся по углам чудовищ? Самого себя напугать – плевое дело.
– Не расслабляемся, – напомнил Пригоршня. – Магнит, шмагнит… Это – Зона, а не эээ… музей эээ… Всяких технических штук!
Впрочем, его голос звучал довольно весело.
– А ты, Химик, – обратился он ко мне, – мог бы и раньше догадаться. По твоей же научной части!
– Тут лучше перебдеть, – отшутился я. – Чем недобдеть. Ну что, потопали?
И мы потопали. Не так резво, как хотелось бы, но резвее, чем до магнита. Немного расслабились.
Туман по-прежнему был почти непроглядным, и в нем что-то двигалось, наверное, просто тени, он же неравномерный. Смотреть приходилось по большей части под ноги. Я достал фонарь, прикрепил на планку Пикаттини, остальные последовали моему примеру. В водяной взвеси лучи света казались джедайскими мечами, разве что не жужжали. Они метались, перекрещивались, и, честно говоря, мало помогали.
Я двигался в стойке low-ready, подняв винтовку на уровень груди и уперев приклад в плечо, с пальцем на спусковом крючке, но не прижимаясь щекой и не целясь, глядя поверх ствола. Ноги расставлены и напружинены, пятка правой не касается земли, так безопаснее всего отступать, если не поднимать ноги высоко – не споткнешься. Никита, кроме наствольного, еще и на тулью шляпы налобный фонарь прицепил. В общем, видно нас было издалека, и шумели мы, относительно воцарившегося в тумане беззвучия, преизрядно.
Так нам было не очень страшно.
И это нас чуть не погубило.
Я даже не отследил момент, когда слабое и неопасное шевеление в глубинах тумана оформилось во что-то более конкретное: силуэты стали не столь расплывчатыми, задвигались быстрее. Лучи фонарей выхватывали мечущиеся тени, больше похожие на живые организмы, а не на случайный сгусток водяной пыли…
– Стреляй! – завопил Пригоршня дурным голосом.
Я вскинул винтовку и, не целясь толком, принялся палить в туман. По чему стреляем, я соображал целых несколько секунд.
То, что мелькало в тумане все ближе и ближе к нам, напоминало змей или шеи диплодоков.
Палец сам перескочил на спусковой крючок гранатомета – патрон был в стволе, – и я выпалил прямо, не задумываясь о том, куда попаду.
Грохнуло знатно. Заряд был осколочный, и я надеялся, что зацепило как можно больше тварей. Отдачей ударило в плечо. Я опустил левую руку, нащупал в патронташе еще один патрон и перезарядил гранатомет.
– Отставить! – крикнул Пригоршня. – Держать круговую оборону!
Никита стрелял из дробовика от бедра, не целясь. Энджи делала одиночные выстрелы – видно было, как короткий ствол ее пистолета-пулемета дергается, выдавая неопытного стрелка. Патриот палил очередями, Шнобель вполне грамотно обращался с винтовкой, а вот Вик меня удивил. От мужчины его возраста и армейской выучки можно ожидать классической «дуэльной» стойки, до сих пор принятой у нас в полиции и армии: одна рука опущена или за спиной, вторая вытянута, спина прямая, подбородок гордо вскинут… Но Вик держал пистолет обеими руками, подсогнув левую, при этом он ссутулился, наклонившись вперед. Никита, когда натаскивал меня на работу с короткостволом, демонстрировал разницу между американским и израильским стилем. Какой из них какой я, естественно, не запомнил, надергал удобных хватов из обоих, отработал передвижение – и забыл термины, как многие практики.
Вроде бы, Вик держал «глок» по-американски.
Молодец, кстати, так удобнее, чем Дантеса из себя изображать.
Твари, озлобившись, перешли в наступление.
Разглядеть их толком не получалось – что-то очень быстрое и очень-очень гибкое, действительно змееобразное. Меня передернуло от отвращения, но я взял себя в руки и стрелял теперь по возможности по целям.
Тени кружили, делая резкие выпады, Энджи звонко бранилась, сдавленно ругался Шнобель. Все внимание было сосредоточено на мутантах… Я заменил магазин, сунув истраченный в карман – это только в кино ими разбрасываются, а где потом новый возьмешь?
Из-за постоянной стрельбы слышно было плохо, в воздухе, перебивая вонь сероводорода, висел запах пороха.
Новый цикл атаки. Кончатся они или нет?
Показалось, что нас стало меньше. Я заставил себя отвлечься буквально на долю секунды, чтобы пересчитать своих, и остолбенел: не было Патриота.
– Где Патриот? – крикнул я.
Ответом была растерянная ругань.
– Утащили, – отрывисто сказала Энджи, – мы не заметили, а его утащили.
– Ангидрид твою валентность! – не удержался я. – Через медный купорос!
Прямо перед лицом щелкнули челюсти мутанта – больше всего это напоминало пасть «чужого» из старого фантастического фильма.
Я отмахнулся стволом. Тварь скрылась в тумане.
Кажется, самая пора настала молиться и вспоминать прожитую жизнь, утешая себя тем, что скоро с семьей увижусь…
Закончилось все еще быстрее, чем началось. Мутанты растворились в тумане, словно их и не было. Если бы не исчезнувший Патриот, можно было бы решить, что мы стали жертвой морока.
– Надо его найти, – прохрипел Никита.
– Его сожрали, да? – пробормотала Энджи. – Его что, съели, поэтому нас оставили в покое?
Я посветил на землю. Несколько шагов – и вот он, кровавый след. Небольшая лужица черной жидкости, вокруг – отстрелянные гильзы. Укусили его, что ли? Такое чувство, что подстрелили.
А потом уже сбили с ног и потянули. Насколько же быстро это произошло, что никто ничего не заметил? Конечно, мы были сосредоточены, но ведь Патриот даже крикнуть не успел!
Дальше его волокли – на камнях и мусоре остались мазки крови. Мы двинулись по следу, не забывая прислушиваться и смотреть по сторонам. Паники не было – только опустошение, то, что приходит за гранью страха и отчаяния. Не выбраться нам со свалки. Легко бороться со зримым врагом, а с невидимым, появляющимся ниоткуда и исчезающим никуда, что делать?
Патриота мы нашли быстро.
Он сидел, привалившись спиной к груде битого кирпича, на коленях лежал «калаш», рюкзак валялся рядом. Патриот тяжело, булькая, дышал, на губах пузырилась кровавая пена. Одежда – лохмотьями, грудь, ноги в крови. Не понятно даже, куда он ранен.
– Друг! – Никита упал рядом с ним на колени, принялся обшаривать. – Дружище, сейчас мы тебе поможем! Где у тебя это снадобье, которое ты Энджи давал? Сжуешь листиков, а мы перебинтуем, донесем тебя до укрытия! Ты что, умирать тут вздумал?
Он тормошил и тормошил Патриота, но тот не откликался. Глаза его были приоткрыты, поблескивал белок. Я с удивлением заметил, что начало светлеть – туман редел.
– Бойтесь, – пробормотал Патриот еле слышно. – Бойтесь Скубиду.
– Ты о ком? – переспросил Пригоршня.
Но Патриот не ответил – хриплое дыхание его прервалось, он дернулся, выгнулся дугой, уронив автомат, и умер.
Мы замерли в молчании.
– Предсмертный бред, – высказался Вик. – Надо его похоронить, да, по сталкерским обычаям?
– Надо-то надо, – Шнобель почесал нос, – но место уж больно поганое, нельзя здесь задерживаться.
Нам ничего не оставалось, как согласиться. Поднялся ветер, и туман практически истаял, и тварей не было заметно, зато проглянул край свалки. Видимо, мутанты приходили только во мгле. Никита осторожно расстегнул нагрудный карман мертвого товарища, где по традиции хранили паспорт, достал и протянул мне документ.
Я открыл его.
Патриота звали Александр Галицкий, он родился в Москве, и было ему тридцать два года. За обложку он вложил пятитысячную купюру и листок с телефонами.
Вспомнив свои подозрения, я отстегнул его ПДА, открыл отправленные сообщения: пусто. Зато мигал желтый конверт непрочитанного входящего.
«Патриот, спасибо, сведения получили, теперь ждем информацию о вашем маршруте. До связи».
Ругнувшись, я зачитал сообщение вслух и добавил:
– Вот, кто сливал наш маршрут. Осталось выяснить, кому.
Шнобель снял его окровавленную куртку и принялся обыскивать, Пригоршня похлопал по карманам его штанов, вытащил нож и рулончик туалетной бумаги. Шнобель издал радостный возглас, демонстративно щелкнул своим модным ножом, вскрыл потайной карман и с видом победителя вручил мне пластиковую карточку. В ней значилось, что Галицкий был подполковником российских спецслужб. Действующим причем. Не «военсталом», а настоящим контрразведчиком.
Вот этот парень с отечественным оружием – из ФСБ?!
Под ложечкой засосало: вот оно как, вот он – «крот», лежит мертвый. И с одной стороны – значит, опасность со стороны загадочных «мародеров» и прочих темных личностей (узнаю почерк родной «кровавой гэбни»!) нам больше не грозит. И никто не узнает, куда мы идем. С другой, ФСБ начнет искать сотрудника, а нас с Пригоршней в Зоне каждая радиоактивная свинья знает. И с третьей – жаль парня. По-человечески он был мне симпатичен, даже не хочется верить, что он предатель.
Энджи подошла ко мне, потопталась рядом, словно хотела что-то спросить, но передумала.
Мужчины молчали.
– Нужно идти, – наконец, сказал я. – Патриота… Сашу… придется оставить. Документы передадим родным. Нам нужно идти, пока снова не поднялся туман.
Разобрав имущество покойного и прикрыв ему лицо его же курткой, мы двинулись к краю свалки. Туман больше не сгущался, путь был ясен и прост, и только на сердце – невозможно гадко. Шнобель, яростно и зло улыбаясь, нес за спиной гитару Патриота.
Будто удовлетворившись одной жертвой, Помойка отпустила нас. Ветер стал сильнее, разогнав не только туман, но и низкую облачность, выглянуло закатное солнце, низкое, красное, подсвечивающее все контрастным алым светом. С края холма я смотрел на березовую рощу внизу. Казалось, что стволы истекают кровью.
Предстоял спуск. Зелье, которое покойный Патриот дал Энджи, еще действовало, и девушка держалась бодро.
На этот раз на разведку отправили Шнобеля, он сам вызвался. Я был ему благодарен: укушенная нога разболелась, голень раздуло, надо бы антибиотики вколоть. Шнобель резво спустился вниз и заявил:
– Все чисто, нор нет.
– Тогда жди внизу, – приказал Никита.
Заметив мое состояние, напарник принял командование группой – без лишних слов, просто перехватил, как подхватывают падающего… Оказалось, медведки ядовиты, и я с трудом держался. Хотелось просто лечь. Может человек взять – и заболеть, переложив ответственность на других? И пусть они себе идут дальше, добывают лекарства, а меня спрячут в схроне, оставив еды и воды, я потерплю. Спать буду, спать, спать…
– Андрей, – Энджи внезапно оказалась рядом, обняла за плечи, усадила на землю, – что с тобой?
– Нормально всё.
– Ты горишь, у тебя жар! – она легко прикоснулась губами к моему лбу, отстранилась.
Глаза у Энджи были глубокие, умные, огромные, и очень печальные.
Вспомнилась любимая книга отрочества – «Три товарища» Ремарка. О настоящей мужской дружбе и о настоящей, раз в жизни приключающейся, любви. Главная героиня, возлюбленная героя, была с самого начала обречена – и знала это, и потому отдавалась жизни ярко, бездумно и безумно. Энджи похожа на нее. Та же жажда жизни и тот же привлекательный для здоровых флер обреченности, отмеченности судьбой.
Я тряхнул головой, собирая мысли в кучку.
– Наверное, медведка была ядовитая, – улыбнулся через силу.
Энджи пошарила в кармане и достала знакомый комочек листьев – то самое чудо-лекарство. Одну штуку она съела, значит, осталось всего две. И ей нужнее.
– Нет, – отказался я. – Это всего лишь лихорадка. Спустимся, обустроимся на ночлег, я приму антибиотики, выпью водки. Сорок градусов должно быть в стакане, а не в организме… И все со мной будет хорошо.
– Ты же не умрешь? – спросила она требовательно.
Вот и что теперь делать, как отвечать? Энджи положила руку мне на колено.
– Ты же не умрешь, правда, Андрюша?
Ненавижу свое имя. Во-первых, паспортные данные давно не имеют ко мне никакого отношения: Андрей Нечаев остался в «цивильном» прошлом, по Зоне ходит Химик, бывалый сталкер. Во-вторых обращение «Андрюша» напоминает о маме. А я не хочу о ней вспоминать – слишком больно до сих пор. Но из уст Энджи прозвучало так… интимно и, в то же время, тепло, хорошо.
– Не дождетесь! – перевел я все в шутку.
На нас смотрел Пригоршня. Без злобы и зависти, но с затаенной обидой. Сил разбираться не было, поэтому я слегка отодвинулся, и Энджи убрала руку, вздохнула:
– Пожалуйста, побереги себя. Я не хочу, чтобы ты умирал.
– Энджи, – решился навсегда закрыть тему, – тут не говорят о смерти, чтобы не накликать. А за меня не волнуйся: я любимчик Зоны, так просто не сдохну. Буду жить и всем надоедать занудством. Так что прекращай волноваться.
Следом за Шнобелем уже спустился Вик, и я подтолкнул Энджи:
– Давай-ка вниз. Пригоршня поможет мне спуститься.
Она встала и направилась к спуску, как будто и не было этого диалога, короткого, но насыщенного эмоциями.
Мы с Пригоршней остались вдвоем.
– Жалко Патриота, – пробормотал он. – Хоть и знаю теперь: предатель, военным стучал, а все равно…
– Это – Зона. Живи ярко, умри молодым.
Пригоршня странно на меня покосился.
– Ты того. Не надо про смерть.
И я понял: друг боится за Энджи. Запала она ему в сердце. Бывает.
– Хорошо, не буду. Спустишь меня? Что-то совсем ноги не ходят.
Не ходят – это мягко сказано. К дергающей боли в ноге и лихорадке прибавилась эйфория, которая бывает при очень высокой температуре. Меня даже подглючивало: пространство то сжималось, то растягивалось, а время и вовсе куда-то пропало. Поэтому ни спуска, ни дальнейших поисков укрытия я не запомнил, выпал из жизни команды.
Очнулся уже в спальнике.
Горел костер, освещая провалившуюся – только балки остались – крышу какого-то дома. Осмотрелся: три стены защищали от ветра, четвертая – наполовину разваленная – создавала иллюзию закрытого пространства. Стены из бруса, старого, потемневшего от времени.
У костра собралась вся команда. Шипели, разогреваясь, консервы в открытых банках, и несмело трогал струны гитары Шнобель. Играть не решался – просто гладил, и инструмент отзывался протяжным стоном, оплакивая погибшего хозяина.
Я был весь мокрый – температура спала, наверное, меня чем-то обкололи, пока дрых. Интересно, хоть сам дошел или Пригоршня донес на могучих плечах?
Энджи сидела, притянув колени к груди и обняв их, смотрела на огонь. Вик заваривал чай в походном котелке.
– Где это мы? – спросил я и попробовал сесть.
Голова кружилась от слабости и зверски хотелось жрать, в остальном – норма.
– Да домик какой-то. Помнишь березовую рощу? Вот за ней, – откликнулся Никита.
Энджи вскинулась, улыбнулась мне.
– Сам дошел или несли?
– Сам дошел, – ответил Шнобель, – мотался, как пьяный, и уверял, что идешь сдавать экзамен. Я тебя лично под руку держал, чтобы в «топку» не влез – аномалий кругом полно. Хорошо, мутантов нет.
Я выпутался из спальника, вывернул его, чтобы просушить, развесил поближе к костру. Клацая зубами от ночной прохлады, переоделся.
– Мужской стриптиз, – прокомментировал дорогой друг Никита, – смертельный номер. Исполняется впервые замерзающим сталкером!
– Кстати! – оживился Шнобель и полез в рюкзак. – Надо выпить. Химику для здоровья и сугреву, нам – за упокой души сталкера Патриота.
И извлек литровую флягу. В ней булькало – не доверху налито.
– Подставляйте, братцы, кружки! По фирменному рецепту перцовка – Шнобелевка!
Похоже, Шнобель обрадовался смерти Патриота, воспрянул. Его можно понять: теперь-то подозревать в стукачестве не будут. Мы подставили кружки, и Шнобель плеснул каждому остро пахнущей коричневой жидкости.
Я осторожно понюхал: пахло перцем, спиртом, травами.
Выпили, не чокаясь. По телу разлилось тепло. Энджи заботливо подвинула мне банку тушенки, и я набросился на горячее мясо, капая жиром на штаны. Мне было хорошо. Костер горел, согревая, еда вкусная, настойка обжигала горло, но успокаивала и настраивала на мирный лад. Остальные тоже расслабились. Обменивались короткими замечаниями о прошедшем дне, не затрагивая печальную тему. Орали неподалеку лягушки и пробовали голос ночные птицы.
И вдруг донесся далекий клич:
– Эй-гей-гей-гей!
Вдалеке отозвались. Вроде, протрубил рог. Пригоршня вскочил, схватил дробовик, бросил, взял винтовку и бросился к стене. Шнобель уже целился в ночь. Облака, текущие по ночному небу, ускорили бег, и скорее до меня дошло: они пикируют вниз!
Пара минут – и окрестности окутал туман, повисший клочьями.
– Блин, только расслабилась, – пожаловалась Энджи, нехотя доставая из кобуры пистолет. – Такой вечер испортился.
Затрещал костер, и Вик накрыл дрова целлофановым пакетом, чтоб не сырели.
Аппетит пропал, настроение ухудшилось. Я закатал штанину: отек спал, осталось покраснение и припухлость. Взял винтовку, лениво глянул за плечо Пригоршни.
Клич повторился – на этот раз ближе. Пригоршня кивнул в сторону звуков:
– Кто это горлопанить вздумал? Главное, зачем?
– Между прочим, нам в ту сторону идти, – прошептал Шнобель.
– Новый вид мутантов – крикуны, – сострила Энджи. – У них такой противный голос, что они им убивают.
В лесу, окружающем дом, захрустели ветви, мы заняли круговую оборону. В тумане проступали самые ближние стволы сосен, дальше словно разлили кисель. Вот он зашевелился, и появился едва различимый человеческий силуэт, я прицелился, отметил, что у ночного гостя что-то с туловищем, но что именно, сказать трудно: оно, вроде, шире и короче человеческого. Жаль, туман мешает разглядеть.
В тумане что-то зашевелилось, существо издало гортанный звук, который мы поначалу приняли за рожок. Я предположил, что это сигнал к атаке, и положил палец на спусковой крючок, но, к счастью, существо с треском ломанулось в лес.
Выждав, когда стихнет топот его и сородичей, Шнобель прошептал:
– Что это было, вы разглядели?
– Фиг знает, – ответил Пригоршня. – В тумане не видно. Наверное, человекообразный мутант…
И тут над лесом громом прокатился выстрел. Это плохо. Значит, не мутанты, а люди. Возможно, коллеги Патриота, и теперь нас ожидает горячий прием. Я поделился мыслями, все задумались. Вик плеснул в костер водой, принялся затаптывать горящие головешки.
– Нет, что-то не сходится, – сказала Энджи. – Если ищут нас, то чего шумят, как олени во время спаривания? Может, это местные чудаковатые? Ну, типа Отца, которого вы пристрелили?
– Даже если так, они в кого-то стреляют. Или стреляют в них, – сказал Вик, приваливаясь к стене, как и все мы. – Я так понял, следующий пункт остановки – Желдаки? Что вы о них знаете?
– Сейчас – ничего, – ответил Никита. – Раньше, вроде бы, кто-то жил. Тут натовская база, наши предпочитали не соваться, говорят, тут люди пропадали.
– Они везде пропадают, – шепнула Энджи.
– Да, – кивнул Никита, – но кое-где особенно часто. Говорят, это дело рук натовцев.
Тем временем крики стихали. Далеко и неопасно грохнул выстрел и воцарилась тишина. Некоторое время мы целились в туман, но вскоре поняли, что это бессмысленно, и расселись по местам. Вик и Пригоршня остались дежурить.
Увлеченный проблемами, я не сразу заметил, что Энджи плохо.
Нет, она не упала, она по-прежнему сидела, сжимая кружку обеими руками – ей в перцовку заботливый Вик подлил чая. И не кашляла. Просто губы побелели и выражение лица стало потерянным. Лучистые глаза поблекли, на выбившиеся из «хвоста» локоны бисеринами осел туман.
Энджи сидела как раз напротив меня, остальные не могли этого видеть.
– Вик! – позвал я. – Кажется, Энджи нехорошо!
Девушка на реплику не отреагировала.
– Инвалидная команда! – простонал Пригоршня.
Тактичный он все-таки, внимательный. Вик подошел к двоюродной племяннице, вынул кружку из ослабевших пальцев.
– Энджи, ты меня слышишь?
Не отвечает.
Мы сгрудились вокруг Энджи. Вик осторожно положил ее на расстеленный Пригоршней спальник. Девушка была в забытьи.
– Помните, что Патриот про побочные эффекты говорил? – спросил Шнобель. – Похоже, лекарство перестало действовать. Теперь она спать будет.
Склонившись, Вик прислушивался к дыханию Энджи – ровному, как у крепко спящего человека. Наверное, Шнобель был прав: снадобье Болотного Доктора закончило действие, и теперь Энджи проспит какое-то время.
– Значит, так, – решил я. – Всем отбой. Дежурим по очереди: Вик, Шнобель, потом – я, потом – Пригоршня. Следить не только за периметром, но и за Энджи, если ей станет хуже, всех будить.
– Нет, – возразил Пригоршня, – ты еще очень слаб. Поэтому дежурь сейчас, а потом отсыпайся.
Да, он прав.
Все улеглись, но еще долго ворочались в мешках. Я сидел рядом с Энджи. Кряхтел и потрескивал древний сруб, вокруг что-то шуршало, бегало, летало. Кажется, слышно, как растет трава.
Туман понемногу рассеялся, над горизонтом плыла ущербная луна, и звезд было мало.
Даже когда глаза привыкли к полутьме, я мог пересчитать звезды. Они не сливались в единое мерцающее полотно, как в августе, не кололи глаза безразличным злым светом, как в январскую стужу – смотрели миролюбиво и любопытно. Энджи дышала.
На границе слышимости прозвучал боевой клич, стих и больше не повторялся.
Через два часа меня сменил Вик, и я провалился в забытье, и видел во сне, как иду к легендарному Монолиту, прошу об одном: исцели ее.
Наутро я проснулся абсолютно здоровым, укус успел зарубцеваться (на мне вообще все подживает, как на собаке), лихорадки не было и следа. Любит меня Зона, бережет.
А Энджи так и спала, металась во сне, и по бледному лицу Вика я понял: дело плохо.
Завтракали молча. Отставив пустую чашку, Вик взял слово:
– Патриот говорил, что она должна проспать долго. Давайте дадим ей время до обеда, не будем будить.
О том, что будить пытались, и что не смогли поднять, Вик умолчал.
– А потом, – продолжил он, – растолкаем и дадим еще одну порцию снадобья. Ей надо дойти.
– Осталось две порции, – сказал я, – на два дня пути. Вик, мы не успеем. Пусть лучше идет сама, если сможет, прибережем на крайний случай. И нам повезло этой ночью – никто не пришел, убежище было хорошее, дрова, даже тепло. В следующий раз, когда Энджи срубит, может так не повезти.
Поймал себя на том, что подыгрываю ему: мол, все в порядке, у девушки просто отходняк, – и смутился.
– Надо ее вещи разобрать, – предложил Шнобель, – оставим в рюкзаке только шмотки, они легкие. Нам по два кило сверху – фигня, и не заметим. А Энджи совсем слаба.
По лицу Никиты я понял: на руках ее понесет, если не очнется. И дотащит ведь. Мутантам горло перегрызет, аномалии перешагнет, совершит подвиг во имя любви.
Легкий туман, поднявшийся с рассветом, рассеивался под лучами солнца. Лицо Энджи было бледным, в капельках пота.
Мы ждали. Мы разобрали ее рюкзак, распределив тяжелое. Лекарства, уже не скрывая их, забрал Вик. Энджи все еще спала.
Делать было нечего. Мы в очередной раз сверились с картой, основные ориентиры я занес в ПДА: сейчас, подсказывала интуиция, карта не была уже важна, важно было – кто идет, а не куда. Шнобель мучил гитару Патриота, извлекая из нее мяукающие звуки, и даже что-то мурлыкал под нос. Я прислушался:

По Зоне тащится мужик —
Тяжел хабара груз!
Под артефактами поник,
Мечтает съесть арбуз.
Но до трактира – сотни верст
И тысячи кэмэ…
Плетется сталкер, тяжек путь
По проклятой земле.
Хей-хо!

Он вспоминает о родных,
О сгинувших друзьях.
Вот на пути его родник —
Но воду пить нельзя.
Напьешься – облысеешь весь
И пятнами пойдешь.
Плетется сталкер, будто крест,
Хабара тащит груз.
Хей-хо!

Шнобель заметил мое внимание и запнулся. Я понял: он импровизировал, раньше не слышал такой песни, а то запомнил бы. Да уж, богата Зона талантами. Никогда бы не заподозрил Шнобеля в тяге к стихосложению!
Энджи вздохнула и открыла глаза.
Она все еще была слаба и чувствовала себя плохо, но идти могла. Правда, выдвинулись мы только после обеда, под ярким солнцем. Впереди шел я, следом – поддерживающий девушку Вик, замыкали Шнобель и Пригоршня. Энджи спотыкалась, часто останавливалась, чтобы отдышаться, она была непривычно молчалива, подавлена. Снадобье Патриота пока что не пригодилось, но я с ужасом понимал: долго ей не продержаться. Энджи идет на чистом упрямстве, на мечте о панацее.
А на самом деле, если посмотреть правде в глаза, она умирает.
Не от аномального или радиоактивного излучения, а от рака.
Не стань я химиком – с маленькой буквы – может быть, выбрал бы фармакологию и, чем черт ни шутит, отыскал бы лекарство от рака. Но я подался в Зону. И лекарство так и не придумали.
Пригоршня балагурил, неуклюже шутил, и только его голос нарушал жаркую послеполуденную тишину.
До следующего отмеченного на карте пункта, деревни Желдаки, оставалось такими темпами часа три-четыре пути, а то и дольше, в Зоне особо не угадаешь.
И я не хотел загадывать, что ждет нас за поворотом.

Глава 7

Вскоре мы вышли на асфальтовую, битую временем, но довольно приличную дорогу. Я швырнул вперед гайку, поспешил ее забрать и заметил недокуренную самокрутку, свеженькую, еще пахнущую табаком, поднял и показал попутчикам.
– Недавно тут кто-то проходил.
И будто отвечая на мой вопрос, над лесом прокатилось уже знакомое:
– Эй-гей-гей-гей-гей!
Ответили с другой стороны дороги, донесся собачий лай. «Эй-гей-гей» повторился и уже не стихал. Казалось, что какой-то хулиган от нечего делать дерет глотку. ПДА ничего не показывал – горлопаны были далеко.
– Что за цирк? – прошептала Энджи.
Пригоршня оживился:
– Зато точно не шпионы – палятся.
– Похоже на охотников, загоняющих кабана, – предположил Вик. – Что там у нас на карте? Может, кто поселился в окрестностях.
Энджи протянула мне карту, будто невзначай тронула рукав.
Развернул ее, присел, положил на колено так, что бы было видно остальным. Мы приближались к деревне Желдаки, обитаема она или нет, было непонятно.
– Предлагаю заночевать и отдохнуть там, – сказал Вик.
Я кивнул. Пока Энджи слаба, это лучший выход. Будем надеяться, ей до завтра полегчает, и мы продолжим путь. Пока Пригоршня бросал гайки, я всматривался в траву у обочины: вот еще не сгнивший обрывок салфетки, полиэтиленовый пакет, сигаретная пачка.
– Готовимся к тому, что деревня обитаема, – сказал я.
Пригоршня засмеялся:
– С какого перепугу? Никто так далеко после… ну… не ходит. После Изменения все сильно… эээ… перекорежило.
– Именно поэтому, – я поудобнее взял М-4, – мы должны приготовиться к сюрпризам. Люди, которые нам встретятся, могут оказаться не вполне людьми.
Между тем мы приближались к «эй-гей-гей». Или крики приближались к нам, а может, мы с неизвестными двигались навстречу друг другу.
Затрещали кусты подлеска, словно там пер БТР, мы прицелились. Вик выхватил пистолет, Энджи вяло вытащила свой «эфэн». Я зарядил гранатомет. Треск нарастал. Задвигались ветви, и появился человек в кирасе, вытолкнул массивную тушу, и я обалдел, аж винтовка дрогнула.
– Мама, роди меня обратно! – не удержался Шнобель.
Если бы я увидел это существо на картинке, то, безусловно, от души посмеялся бы. Человеческий торс крепился к покрытому роговыми пластинами свиному туловищу на коротких мощных ножках. Рожа была почти человечья, с вытянутым носом, больше напоминающим рыло. Вдоль головы тянулась грива, похожая на ирокез. Именно оно подходило ночью к нашему лагерю.
– Свинотавр! Офигеть! – воскликнул Шнобель, выстрелил из дробовика, но пули отскочили от кирасы, которая оказалась роговыми пластинами.
Свинотавр взревел, но почему-то не бросился на нас, а ринулся обратно, повернувшись мощным задом с розовой закорючкой хвоста. Собаки залаяли совсем близко. Свинотавр вострубил и рванул вдоль кустов.
– Это дичь, – предположил Вик. – Не хочу попасться охотникам, которые не брезгуют такой добычей.
Мы укрылись в высокой придорожной траве и наблюдали, чуть приподняв головы. Из пролеска выскочила собака – небольшая белая дворняга, и ринулась за свинотавром. За ней выбежал мужик с двухстволкой, выстрелил вослед мутанту и выругался.
Прямо за нами затрещали ветви – я чуть не пальнул от неожиданности. В итоге показавшийся из лесу бородатый мужик выронил дробовик и вскинул руки:
– Ноу стреляйт! – воскликнул он.
Пригоршня обалдел, встал и прицелился в него пальцем:
– Ты что, фриц?
Странно, но я не заметил акцента, несмотря на то, что мужик коверкал слова. Да и рожа у него была славянская: пшеничная борода и брови, волосы до плеч, льдистые голубые глаза.
– А ю кто?
Энджи прыснула в кулак. Я встал и проговорил:
– А ты кто? Что тут делаешь вообще?
– Желдаки, – пожал плечами он. – Живем хие.
– А чего говорите не по-русски? – поинтересовался Пригоршня.
Мужик выкатил глаза и шумно почесался, жалобно посмотрел на меня, ища ответа. Слабоумный он, что ли? Но что за птичий язык? Его нашли в лесу и вырастили на натовской базе?
– Желдаки, – промямлил он. – Пига шат!
Первый мужик уже топал к нам, прицелившись из дробовика. Пригоршня и Вик взяли его на мушку.
– А ю кто? – повторил он.
И тут у меня случился разрыв шаблона. Что за цирк? Кто эти люди? Что случилось с их мозгом после Изменения?
– Люди, – ответила Энджи. – Такие же, как вы.
Второй охотник был чернявым, с карими газами, словно подернутыми пленкой.
– Где ваш хоум? Вэа ис дом? – спросил я.
Мужики переглянулись, и русый сказал:
– Спик понятно! Желдаки!
Значит, деревня обитаема, и там живут эти дурики. Сколько их? Похоже, мужики нам удивились так же, как и мы – им. Интересно, это местных так долбануло, или они – гости из какого-нибудь пространственного пузыря?
– Пиг ушел, – развел руками чернявый. – Чужаки, гоу в гости! Тим желдак обрадуется.
– Сюр, – проговорил Вик, помотал головой и закурил трубку.
Энджи что-то лопотала и щипала себя за руку. Пригоршня потирал подбородок, чесал в затылке, сдвинув шляпу на лоб. Шнобель разинул рот.
С одной стороны, надо бы валяться со смеху, но почему-то хотелось бежать сломя голову от милых неандертальцев. С чего бы? Они забавные, веселые и на вид глуповатые. Агрессию я чую, эти настроены дружелюбно, радуются нам. В чем подвох?
Уж не собираются они нас съесть вместо того кабана? Русоволосый таращился на Энджи, не выдержал и спросил:
– Мэн?
– Гёрл! – ответила она, мужики переглянулись. Слова такого не знали, что ли?
– Гоу ту Желдаки! – чернявый развернулся и зашагал к дороге, опустив ствол. Светловолосый все еще разглядывал Энджи, будто перед ним не девушка, а инопланетянин. Они что, баб никогда не видели?
– Что делать будем? – Пригоршня задрал голову, глядя в сереющее небо. – Вечереет. Пойдем с ними?
– Мне что-то не хочется, – дохнул в ухо Шнобель. – Не нравятся они мне.
Вик пророкотал:
– А я бы принял предложение. Мы плохо спали, вымотались, Энджи, вон, еле на ногах держится. Хоть выспимся в человеческих условиях, силы восстановим.
– Ты сможешь спокойно спать? – Шнобель от возмущения подвигал носом. – Я – нет.
– А я бы пошел, – вздохнул Пригоршня и мечтательно зажмурился. – И ночлег искать не надо, и горячего дадут пожрать.
– Кто о чем, а вшивый о бане. Вик, Энджи, что скажете?
Вик почесал бровь, воззрился на местных, замерших поодаль, выпустил облако дыма:
– Можно, но доверять им не стоит. Идем.
Мужики шагали, размахивая руками и переговариваясь на смеси русского и английского. Русоволосый обернулся:
– Ви думали, ват большой писец, все люди дай. Люди лив! Хау мэни людей лив?
– Семь миллиардов, – проговорил Вик – мужики чуть не споткнулись, замерли и шли уже медленнее, переваривая информацию.
Мы еще раз пытались обменяться сведениями, но мало что поняли, а они – и подавно. Ясно одно: местные считают, что Желдаки были всегда, мир погиб, а они – дети, обласканные богом, то есть Зоной. Пару раз к ним приходили посланники, говорили, как и мы, непонятно. И вся информация. От души немного отлегло: перед нами дурковатые поселенцы, а не клан, который со всеми воюет и потому перебрался в такую глушь.
Вскоре показались Желдаки: массивные деревянные ворота, забор из огромных бревен. Не современное поселение, а обиталище древних славян. Чернобородый постучал в ворота и крикнул:
– Опэн дверь!
Я покосился на Энджи: она порозовела, глаза заблестели – происходящее забавляло ее. И слава богу. Все-таки Вик прав, и нам необходима передышка. Ничего, немного потерпим папуасов, пидждин-инглиш освоим. Поедим, если повезет, в баньке попаримся, терпеть не могу ощущение грязного тела.
Створки ворот отодвигали два бородатых мужика в лаптях, но современных камуфляжных костюмах. Один из них споткнулся, и тюбетейка сдвинулась набок, обнажив огромный шрам над левым ухом. Мужик тотчас вернул ее на место, будто стеснялся травмы. Его товарищ был могуч, седовлас, и напоминал Льва Толстого.
Завидев нас, желдаки воздели руки и замерли с блаженными лицами. Потом оба уставились на Энджи:
– Странный мэн. Мутант?
Энджи оторопела, замерла и посмотрела на Вика с надеждой – она понятия не имела, что они говорят. Зато я, кажется, догадался. Встречать нас высыпало все население Желдаков – человек тридцать бородачей средних лет, или длинноволосых, или в банданах, столпились возле срубов, воздели руки – приветствуют нас. В глазах – восторг, на лицах – радость. И ни одной женщины. Таки да, баб они, похоже, не видели никогда. Казалось, что мы попали в поселение староверов, только храма не хватало.
Близость аномалий и мутантов Энджи переносила спокойно, а вот три десятка мужиков, уставившихся то ли с вожделением, то ли с удивлением вывели ее из себя, и она вцепилась в руку Вика. Пришлось успокаивать:
– Энджи, не волнуйся, у них в деревне просто нет женщин…
– Вот ис женщин? – спросил караульный со шрамом.
– Эй эм женщина… Я – женщина. Понятно так?
Седой расхохотался:
– Ин Зона файв лет! А ю си мутантов женщин? Хи может спик!
Пригоршня заржал:
– Они думают, что Энджи – мутант!
Седой кивнул на нее:
– Он мирный?
Чернявый, что привел нас сюда, сказал, оттесняя его:
– Ес! Энд умный.
Разорванный шаблон продолжил рваться на еще более мелкие куски. Точно Вик все охарактеризовал – сюр. Они ж ведут себя, как дети, и до сих пор живы! Не поверю в «дуракам везет», тут какая-то тайна.
– Лук лайк человек! – сказал чернявый и указал на деревянную постройку, расположенную возле забора, позади хижины. – Ваш хоум.
Если б не печная труба, она напоминала бы стойло для коров.
Всего в деревне я насчитал шесть домов вдоль дороги, которая упиралась в избу побогаче, с флюгером и резными ставнями. Деревянная крыша была сделана в форме купола. Это что же, храм местных старообрядцев?
– Тим Желдак! – воскликнул наш светловолосый проводник. – Гоу!
Мы двинулись по ровной грунтовке, видно было, что желдаки следят за чистотой и порядком, и дорогу постоянно выравнивают.
Возле каждого дома была будка; собаки, что удивительно, не мутировали, – обычные дворняги с хвостами-бубликами, как у лаек. Вдоль забора тянулись хозпостройки, где мычали, блеяли, кудахтали и кукарекали. Островок, блин, исконно-русского с вкраплениями англицизмов.
Вся толпа плелась за нами, и от этого становилось неприятно. Они напоминали зомби, живых зомби с глазами идиотов, будто подернутыми пленкой, и блаженными улыбками. Казалось, если рванешь вперед, они ломанутся за тобой, повалят, растерзают и будут пить кровь, все так же улыбаясь.
Поднимаясь по ступенькам в обитель то ли местного бога, то ли главного желдака, я сжимал винтовку, поражаясь беспечности местных. Вдруг мы пришли их грабить?
Так, вооруженные до зубов, мы миновали прихожую и, не разуваясь, ввалились в просторную светлую комнату с русской печью и самодельным подобием трона, где восседал Тим. Из-под банданы выбивались рыжеватые жидкие волосы, подбородок плавно переходил в заплывшую жиром шею, место, где он должен находиться, обозначала аккуратно подстриженная пегая бороденка. Странно, но они все здесь либо носили банданы и кепки, либо отращивали волосы.
На Тиме была просторная рубаха цвета хаки, облегающая тюленеобразное туловище. Штаны ему жали в причинном месте, и он сидел, широко разведя колени.
Водянистые голубые глаза смотрели насмешливо. Похоже, он – единственный, кто в Желдаках сохранил рассудок.
– Добрый вечер, – проговорил я.
– Хэллоу, – ответил он, рассеивая надежды на его вменяемость. – Сит даун, пожалуйста. – Тим указал на дубовый стол в окружении пяти стульев.
Энджи с удовольствием присела, положив пистолет-пулемет на колено дулом к гостеприимному хозяину, и откинулась на спинку стула. Пригоршня спикировал рядом, придвинулся, смотрел томно и вздыхал. Шнобель скрестил руки на груди и нахохлился. Вик плавно опустился по другую сторону от Энджи. Я остался стоять, подперев дверной косяк.
– Ду ю вонт перекусить? – спросил главный желдак.
– Дуй. Дуй. Чего уж там. Перекусить, говоришь? – улыбнулся Пригоршня. – Было бы неплохо.
Не успел он проговорить, как из соседней комнаты появились незнакомые мужики и принялись накрывать на стол. Запахло жареным мясом. Вспомнилось, как желдаки загоняли свинотавра, и аппетит пропал. Он же мутант, наполовину человек. Неужели они его потом будут есть? Вдруг и вот это мясо – человечина. Что мы знаем о желдаках? Да ничего.
– Чье это мясо? – спросил я, указав на тарелку. – Какой зверь убит?
– Свинья, – ответил Тим.
– Обычная? – я руками в воздухе нарисовал силуэт свиньи. – Или лесная? – изобразил свинотавра.
– Симпли свинья.
Ответ желдака меня удовлетворил, свинотавра они называли на английский манер – пиг, к тому же, когда мы проходили мимо сараев, там хрюкали свиньи.
Желдак воссел во главе стола и принялся накладывать еду в огромную миску. Это было удивительно, но он сожрал половину всего, что принесли, и во время трапезы сохранял торжественное молчание. Потом мы в тишине и покое испили чаю, и лишь потом барин изъявил желание общаться, спросил нас, не возражаем ли мы, если односельчане послушают, что мы расскажем о большом мире.
С аборигенами говорить – то еще испытание. Отправив Энджи отдыхать, мы с Пригоршней и Шнобелем уселись на крыльце нашего сарайчика и, окруженные толпой зевак, принялись байки баять. Народ не понимал русский язык и постоянно переспрашивал, пришлось подключить жесты. Пригоршня радовался от души, впрочем, как и местные.
Рассказывал в основном я, поскольку мог при необходимости заменить русское слово английским. Шнобель, как оказалось, был не силен в иностранных языках и по большей части отмалчивался. Болтая, я останавливал взгляд то на одном лице, то на другом, пытался сообразить, что не так с этими людьми. Дурачки – да, но что их такими сделало? Тим, вон, тоже на дебила похож. Как они не вымерли? У них даже инстинкт самосохранения отсутствует!
Где они берут патроны и оружие? С этим, как понял, у них проблем нет. Что за таинственные посланники богов?
Рассказав о мире вовне, я перешел в наступление и начал выяснять, что мне интересно. В итоге оказалось, что посланники похожи на нас, добрые, честные – так Тим говорит. Приходят и помогают, иногда приводят отбившихся, и они становятся желдаками. Местные изучили каждый метр Зоны до самого Ядра, куда нельзя ходить, потому что это святая святых. Ядро, как я понял, именно то место, куда мы собираемся. Тим пообещал выделить нам проводника, в обмен он хотел налобные фонари и патроны. Мы сочли это справедливым.
Из длинной беседы я понял немногое: желдаки вступили в контакт с какой-то группировкой, и сталкеры навешали им лапши на уши, что-де они посланники, служите нам верой и правдой – деревенские и рады стараться. Осталось непонятно, кто такие «отбившиеся». Такие же дурики с искаженным сознанием? Откуда сталкеры их берут? Находят ближе к центру Зоны? Но почему они выживают? Что-то тут нечисто. А еще меня беспокоило то, что желдаки либо не помнили своего прошлого, либо игнорировали мои вопросы о своей жизни до Зоны.
После того, как решим свои проблемы, следует обязательно сюда наведаться и разобраться, что к чему.
Попарившись в баньке, мы, расслабленные и довольные, уже поздним вечером под присмотром двух желдаков направились в свой сарай. Одним из соглядатаев оказался встретивший нас лысый мужик со шрамом над ухом.
Образец тактичности Пригоршня не удержался и провел пальцем от виска до затылка:
– Мужик, а что это с тобой было? Шрам откуда?
Желдак даже головы не повернул, топал себе дальше, я пихнул напарника локтем в бок, он отпрыгнул и возмутился:
– Ну чего еще?!
– Помолчи, а?
Наш жилой сарай внутри напоминал тюремную камеру: на скорую руку сколоченные нары, пахнущие сыростью одеяла и полосатые матрасы, явно украденные на казенном складе. Энджи уже спала, и мы выключили фонарики. Пригоршня плюхнулся на кровать, зашуршал, ища удобную позу. Шнобель лег бесшумно, вытянулся и проговорил:
– Мне они очень не нравятся. Предлагаю оставить дежурного на ночь.
– Само собой, – согласился я. – Я дежурю первым, ты – вторым, затем Пригоршня, Шнобель последний. Так устраивает?
Никто не стал возражать. Проснулся я ближе к утру – за маленьким окошком серело небо – от странных звуков, будто щенок скулит. Вскоре до меня дошло, что это плачет Энджи – безнадежно и отчаянно. Расстеленный на полу спальник Вика пустовал, видимо, дядюшка вышел покурить на порог.
Перевернувшись на другой бок, я попытался уснуть, но не смог. Не люблю сентиментальных людей, но сейчас я готов был обнять Энджи, гладить ее по волосам, говорить, что все будет хорошо, мы найдем нужный артефакт, и она выздоровеет. Здравый смысл напоминал: не просят – не делай. Скорее всего, девушка стесняется своей слабости.
Заскрипела ее кровать, донеслись легкие шаги, и я понял, что она стоит надо мной, тихонько всхлипывая. Стоит и смотрит, и кусает губу. Или кажется? Или она пришла перерезать мне глотку?
Чуть приоткрыв глаза, я опять перевернулся – девушка метнулась к двери, убедилась, что я сплю, и вернулась в кровать, но не легла, сидела, ссутулившись, обхватив себя руками, и продолжала смотреть. Наверное, такие взгляды у женщин, провожающих любимых на войну. Н-да, только этого мне не хватало. Что там Патриот говорил? Рассорит нас девка.
Скрипнула дверь, в затхлый воздух ворвалась утренняя свежесть, и я сомкнул веки – Вик вполне мог догадаться, что я симулирую.
– Чего ты раскисла? – прогудел он. – Поспи лучше, силы нам понадобятся.
Энджи легла и затихла, Вик зашуршал, донесся недовольный вздох разбуженного Шнобеля. Наступил его черед дежурить. Незаметно для себя самого я провалился в сон.
Второй раз проснулся от того, что кто-то словно шептал мне в ухо: «Просыпайся, несчастье. Вставай». Открыл глаза. В комнате было серо. Храпел Пригоршня. Посапывал Вик. Энджи скрутилась клубком и обхватила колени.
Глянул на ПДА: двадцать минут шестого. Подъем планировался на шесть. Где Шнобель? Смолит на улице? Я глянул на его кровать и обалдел: не было его вещей. Сбежал? Что-то не верилось, шестое чувство подсказывало: Шнобель в опасности.
Не сдержавшись, выругался. Пригоршня сел, свесив ноги с кровати, вытаращился на меня. Вик потянулся и зевнул. Энджи укрылась одеялом с головой.
– Шнобель пропал, – сказал я.
Вик вскочил, заходил по комнате, потирая подбородок, и воскликнул:
– Энджи, карта…
Девушка высунулась из-под одеяла, взглянула удивленно.
– Карты нет! – крикнул он. – Посмотри, наверняка он украл карту… Ты понимаешь меня или нет?
Удивление на лице девушки сменилось испугом. Посидев немного, она полезла в рюкзак, где лежала ее свернутая куртка.
– Блин, нету, – пролопотала она и глянула на Вика вопросительно.
– А я думал, что он исправился, – обиженно проговорил Пригоршня.
– Он наемник, – объяснил я. – А наемник преследует в первую очередь собственные интересы и, если это будет выгодно, продаст лучшего друга, а нас – и подавно.
– Все равно не верю, – сказал Пригоршня. – Нормальный он мужик, не мог он так!
Пригоршня расстроился, как ребенок, приятель которого перестал с ним дружить, потому что у него нет велосипеда, а у соседского мальчишки есть. Понимаю, неприятно, хреново, что карту украли, но я ведь пометил маршрут в ПДА. Да, у нас нет предупреждений, где аномалии и мутанты, зато появился проводник из местных.
– Я ведь не один делал пометки на карте ПДА? – поинтересовался я.
Все промолчали, это и так было понятно.
– Все равно не верю, – пробурчал Пригоршня и выскочил на улицу.
Я достал свой ПДА, он должен показать, жив ли Шнобель, и где он сейчас. У желдаков ПДА не было, и, следовательно, они не обозначались никак. Вот три зеленых точки – мой поредевший отряд. Четвертая мигала в полутора километрах от нас – не успел Шнобель далеко уйти, и если постараться, можно его догнать. Но есть ли в этом смысл?
Одно меня удивляло: да, Шнобель шкура и предатель, но он далеко не идиот. В Зоне после Изменения смертельно опасно, даже с картой ходить в одиночку самоубийственно.
С улицы, нахохлившись, вернулся Пригоршня, взял меня за руку и потащил из хижины. Вид у него был, как у заговорщика перед покушением на президента.
Я улыбнулся Энджи и вышел за дверь. Пригоршня воровато огляделся и достал из кармана нож Шнобеля, который ни с чем невозможно спутать, вложил мне в ладонь.
– Вон там лежал, в траве. Шнобель ни за что его бы не бросил. Не предавал он нас.
– Делай вид, что ничего не случилось. И, пожалуйста, молчи, во всем со мной соглашайся.
– Ладно.
Закралась мысль, что и Энджи верить не стоило, но я прогнал ее, распахнул дверь, готовый в любую минуту выхватить пистолет. То, что Шнобеля подставили Вик и Энджи, сомнений не вызывало. Только вот что с ним? Жив ли? Кто его выкрал?
Никто не стал в меня стрелять. Значит, мы с Пригоршней еще актуальны. Но едва придем на место, от нас избавятся.
– Мы посовещались и решили догнать Шнобеля, пока он далеко не ушел. Уж очень ценный у него предмет.
Как и предполагал, Вика такой поворот событий не устроил:
– Думаю, смысла нет. Полдня-день потратим, а нам еще минимум сутки идти. Да и вдруг он вас пристрелит?
Пригоршня не удержался:
– Нас? Ха! Он не настолько опытный сталкер. Хотелось бы спросить, кто его нанял?
Ни мускул не дрогнул на лице Вика. С таким самообладанием только в покер играть. Или он не в курсе, куда делся Шнобель? В любом случае надо прежде самим выяснить, что с ним, а потом уже, имея доказательства, допрашивать подозреваемого.
– Я с вами, – сказал Вик с уверенностью и принялся вооружаться.
Такого поворота событий я не ожидал, это еще раз подтвердило мои подозрения. Пришлось его осаживать:
– Нет, ты остаешься здесь, с Энджи. Ты будешь только мешать.
И снова его лицо осталось бесстрастным, только глаза стали стылыми, как у настоящего убийцы. Холодок пробежал по спине, но я не выдал беспокойства. Покер так покер.
Нацепив разгрузки с патронами, проверив винтовки, мы вышли из каморки в предрассветную серость. Тучи на востоке только-только начали окрашиваться в бежевый, но петухи в сараях уже горлопанили. Голоса тысяч пичуг слились в звон, приветствующий их огнеликого бога. Откуда-то доносился едва различимый то ли вой, то ли стон. Лениво лаяла собака на привязи.
Мы обогнули хижину с той стороны, где нет окна, чтобы Вик не смог проследить за нами, и взяли курс на дом Тима – монотонный вой усилился.
Из закопченной трубы валил густой черный дым, тянуло жженой шерстью. Они что, в мае погреться решили? Да еще в такой час? Вот уж вряд ли.
Цепные псы, завидев нас, подняли лай, и мы присели за кучей приготовленных на зиму дров. Но никто не вышел на сигнал тревоги, и мы двинулись дальше, прислушиваясь к подозрительным звукам. Вой в доме Тима усилился, голоса слились в невнятное бормотание. Мы ускорились, добрались до ближайшего окна, заглянули внутрь. Там была кухня. Пришлось обегать дом с торца.
Открывшаяся картина напоминала логово сатанистов. В обитом деревом зале на стенах висели факелы, и от их чада почернел потолок. Вокруг огромной печи, где пламя полыхало так, что на стенах танцевали отблески огня, собралась толпа местных. Похоже, они все здесь, даже дозорные. Их спины скрыли Тима, который вещал.
В гуле голосов трудно было различить слова, одно я разобрал: «Жертва» и «Зона». Желдаки словно по команде вскинули руки и принялись раскачиваться, а потом хлопнула входная дверь, и они обернулись. Крайние люди были метрах в пяти от меня, и я различил шрамы, тянущиеся ото лба до виска. Днем желдаки, у кого шевелюра не достаточно густая, прятали их под кепками и банданами.
Размахивая руками, в комнату вошел возбужденный Вик и заорал:
– С ума посходили, факин шит!
Толпа расступилась. Тим стоял, широко расставив ноги, и непонимающе лупал глазами.
– Вы что творите, факин пигз? Вы зачем чужаков трогали?
Тим развел трясущимися руками:
– Пиг убежал, нид жертва. Зона донт пустит…
– О, факин шит! Стюпид! Чтоб вам провалиться! Где тело?
Тим указал на пылающую печь и проблеял:
– Нид жертва.
Я потряс головой. Они убили Шнобеля. Принесли его в жертву Зоне. Происходящее было настолько сюрреалистично, что эмоции притупились, и некоторое время мне казалось, что это сон. Выходит, сектанты подчиняются Вику. Даже скорее не так: силе, которую он представляет, потому что один человек не способен сделать трепанацию черепа стольким людям и превратить их в послушных идиотов.
– Шнобеля – в жертву? – прошипел Пригоршня и схватился за дробовик.
– Погоди, надо посмотреть, как они вооружены.
Карабинов, ружей и дробовиков видно не было, Вик размахивал пистолетом и разорялся, выпускал пар:
– Хорошо, рюкзак его убрать успел, а если б не успел? Who will lead us to the core? Are you crazy? – Он схватил со стула вещи, видимо, одежду Шнобеля, и швырнул в топку. – Stupid!
Самое время действовать, пока они в одном месте и безоружны. Шнобеля потом будем оплакивать.
– Слушай сюда. Вика и главного желдака берем живьем, понял?
– Ага, – кивнул Пригоршня, хищно облизнулся и выдал: – Значит, так. Ты врываешься в комнату, я стреляю из окна. Если они начнут убегать, то сюда, окно-то одно. Блокируем их в комнате.
– Разумно, – оценил я и отдал должное Пригоршне-тактику.
Бросился ко входу с ножом Шнобеля наготове. Если там часовой, то лучше его убрать бесшумно. Но за дверью никого не оказалось. Предусмотрительность – не самое сильное место желдаков. Вот и молодцы, упростили мне задачу.
Распахнув дверь ногой, я дал очередь в воздух и крикнул:
– Всем лежать! Лицом вниз, руки за голову.
Лицо Вика исказилось злобой и недоумением. Наконец удалось выбить его из колеи.
– Бросай оружие, шкура, – я прицелился в него.
Он демонстративно медленно начал поднимать руки, рокоча:
– Я не понял, что случилось?
Желдаки стояли истуканами, вытаращившись на меня. А потом Вик неуловимым жестом выхватил пистолет, подтянув его к груди и только после «ткнув» в нашу сторону. И тут в игру вступил Пригоршня – брызнули осколки, я ушел вперед и вбок, а Никита выстрелил из «глока». Пуля прошила ладонь Вика, он взвыл, скрутился, прижимая к груди изуродованную ладонь, пистолет выпал и заскользил по полу.
– Стоять! – взревел Пригоршня. – Лечь лицом вниз!
– Кил их, – воскликнул очухавшийся Вик, и толпа ринулась на меня.
Убивать безмозглых рука не поднималась – что детсад расстреливать, и я устремился на улицу, уводя их за собой. Пригоршня замер под окном, карауля Вика.
По сути, я выполнял сейчас работу Пригоршни, следовало бы поменяться местами. Никита увидел «паровоз» желдаков, бегущий за мной, и ринулся наперерез толпе, стреляя от бедра из дробовика:
– Н-нате, суки! – взревел он, привлекая к себе внимание.
Желдаки, как один, повернулись к нему, я воспользовался их замешательством и метнулся к поржавевшим «жигулям», где и засел. Желдаки завертели головами и, потеряв меня из вида, рванули за Пригоршней.
Когда они исчезли из поля зрения, я обежал дом Тима, приготовил винтовку, пнул приоткрытую дверь, но Вика внутри уже не было. Выглянул в разбитое окно: он улепетывал вдоль сараев, стоящих у забора, целился в Пригоршню. «Глок» он держал обеими руками. Ну да, стойка Уивера, американского шерифа, крайне редко применяемая у нас…
Отсюда метров сто пятьдесят. Черт! Пришлось стрелять. Я попал в плечо, Вик дернулся, рука повисла плетью, пуля ушла в землю. Пригоршня даже не заметил, что был в двух шагах от смерти, бегал по деревне туда-сюда с ревом, оттягивая на себя внимание зомбаков.
– Остановиться, – закричал Вик, но желдаки не обратили на него внимания – видимо, если примут второй приказ, то случится конфликт версий. – Другого убейте!
Я перемахнул через подоконник и устремился к Вику, который исчез за ближайшим домом. Найти его было нетрудно: он не успевал перетянуть рану, и капли крови выдавали его маршрут.
По главной дороге – налево, за сруб. Вдоль стенки обежать дом… Со звоном осыпалось стекло, Вик выстрелил из окна, промахнулся. Если бы он был в форме, пришел бы мне конец, в этом я не сомневался.
Метнуться к двери, выбить ее ногой. «Вскрыть» угол: поделить на сектора, пройти в три шага, осторожно выглядывая. Винтовку держать у бедра, если высуну ствол – Вик может схватить его и дернуть. Идти, не прижимаясь к стенам, по центру коридора, не забывая осматриваться. Топать погромче, пусть думает, что я иду за ним. На цыпочках выскочить на улицу. Так и есть – опять через окно сбегает:
– Стоять, – проговорил я, целясь в беглеца.
Вик повернулся. Изувеченной рукой, кое-как перемотанной тряпкой, он зажимал простреленное плечо, но кровь все равно просачивалась сквозь пальцы и капала на штаны.
– Правильно, – кивнул я. – Бросай оружие.
«Глок» выпал из левой руки, Вик усмехнулся. Это не была горькая усмешка обреченного, и не так усмехаются на грани истерики. Подобные улыбки я видел на лицах людей, разыгравших неудачную партию.
– Один вопрос, – пророкотал он. – Как ты догадался, что Шнобель не сбежал с картой?
– Пригоршня нашел его нож, Тоху-Смерть. Шнобель его ни за что не бросил бы, – ответил я и удвоил бдительность, потому что обычно начинают зубы заговаривать, когда планируют подлость.
– Прикажи желдакам остановиться, а сам осторожно ложись лицом вниз, и руки – за голову.
Вик покачал головой:
– Прав был Шнобель: ты очень везучий сталкер, – он вскинул руку – я инстинктивно отскочил в сторону и выстрелил очередью.
На груди Вика расцвели три алых пятна: на животе, в районе солнечного сплетения и напротив сердца.
Я ошибся: Вик не пытался бросить в меня дротик или метнуть нож – он принял яд, который хранился в печатке. Ноги его подкосились, он встал на колени, прижимая руку к груди, а потом упал лицом в асфальт.
Держа его под прицелом, я так сосредоточился, что не замечал ничего вокруг, а теперь в мир хлынули звуки. Разрывались собаки, блеяли овцы, мычали коровы. Пригоршни и желдаков слышно не было. С чего бы это?
– Никита? – крикнул я. – Что происходит? Помощь нужна?
– Не-а, – донеслось с другой стороны деревни. – Они угомонились, стоят стадом, глазами лупают.
Странно. Получается, Вик умер, они как-то это почувствовали и решили, что приказ выполнять необязательно. Я сел на корточки возле Вика, помассировал виски. Пора успокаиваться и начинать соображать. На кого работает Вик? Это могущественная организация, не слишком уверенно чувствующая себя в Зоне, раз уж наняла нас с Пригоршней. Натовцы? Получается, что так, и Патриот был прав. Черт!
Энджи… Энджи с ним заодно! Раз Шнобель карту не воровал, значит, девушка подыграла Вику. И сейчас, конечно же, сбежала. Или прячется в одном из домов, выслеживает нас, чтобы выстрелить в спину. А может, она ни при чем, и Вик сам выкрал карту? Трудно сказать наверняка, но в последнее очень хотелось верить.
– Пригоршня! Иди сюда! Быстрее, – крикнул я, а сам перевернул окровавленного Вика и принялся обыскивать. Вдруг у него, как у Патриота, окажется что-нибудь интересное.
В нагрудном кармане – паспорт гражданина Российской Федерации, пара тысяч рублей и смятый чек из супермаркета. А вот в потайном кармане нашлась… карта! От сердца отлегло, на душе стало тепло и радостно. Значит ли это, что Энджи – не его подельник?
Здравый смысл напомнил, что бдительность терять не следует. На месте натовского агента я убил бы девушку – зачем таскать с собой балласт, все равно она не жилец? – карту забрал бы и нанял нас, раз уж натовцев Зона не любит.
Или он посчитал, что она нужна для пущей убедительности? Возможно, Пригоршня, вон, клюнул. Да и желдаки, если бы видели ее раньше, так не удивились бы – уж они врать не умеют, это точно. Пока ничего непонятно. Надо будет с ней побеседовать и только тогда решать, что делать дальше.
Пригоршня привел Тима со связанными руками. Деревенский голова, похоже, не до конца понимал, что происходит.
– Это кто? – я указал на труп и перевел на пиджин. – Ху это? Кто из ит?
– Вик, – промямлил Тим.
– Откуда вы его знаете? – прорычал Пригоршня и замахнулся – Тим втянул голову в плечи. – Говори, гнида!
– Никита, подожди. Прежде надо с Энджи разобраться, – на лице Пригоршни обозначилось такое непонимание, что пришлось объяснять: – Возможно, она с Виком заодно, обманывает она нас, понимаешь?
Пригоршня отвесил-таки желдаку оплеуху и возразил:
– Не верю. Вот наша проблема, сдохла.
– Понимаю, она очень обаятельная и нравится тебе, но поосторожнее с ней. Не исключаю, что сейчас она ждет нас с пистолетом. Ты придешь, воскликнув: «Любимая, я весь твой», а она – пиф-паф, и закончится жизнь легендарного сталкера Пригоршни.
– На Шнобеля ты тоже наговаривал, – проворчал он.
– А вдруг у нее задача – выглядеть милой несчастной девушкой?
– Что ты предлагаешь? Допрашивать ее, пытать?
– Скорее всего, делать это не придется: она сбежала. Когда мы уйдем, вернется к желдакам…
Хотелось сказать «И по карте они пойдут дальше», но карта-то у Вика! Слишком мутная история, много нестыковок.
– Так что делать? – поинтересовался Пригоршня, держащий Тима за веревки на руках. Между тем пришли остальные желдаки, столпились молчаливым стадом.
– Чего собрались? – прикрикнул я. – По домам расходимся, живо!
Удивительно, но они покорно побрели прочь, никто даже не поинтересовался, что будет с Тимом. У всех без исключения над ухом были шрамы – и свежие, розовые, и побелевшие. Н-да. Изменение тут ни при чем, здесь постарался самый страшный зверь на земле – человек.
– А этого куда? – спросил Пригоршня.
– Запри в его доме, пусть ждет нас. Ждать нас, понял? Вэйт… швайне!
– Вилл ждать! – радостно закивал желдак, наконец сообразив, чего от него хотят.
Желдаков бояться не стоит, пока не появились хозяева и не дали команду. Энджи как хозяина они точно не воспримут. Наверное, на них проводили эксперимент, пытались сделать человека покорным, при этом сохранить сознание и интеллект. С первой задачей справились, со второй – не совсем.
Еще раз обыскав Вика и не найдя никаких зацепок, я дождался, пока вернется Пригоршня и, с пистолетами наготове, мы направились в свою каморку.
Дверь была заперта. Окна – по-прежнему занавешены. Энджи наверняка слышала, что на улице переполох, но как она себя повела, я понятия не имел. Как говорится, надейся на лучшее, а готовься к худшему.
Единственное, чего сейчас хотелось, – чтобы не пришлось стрелять в милую девушку. Не смогу же ведь! А Пригоршня и подавно. Так и возьмут нас – голыми руками с наманикюренными ногтями.
Распахнул дверь ногой, прижался к стенке, скользнул из прихожей в спальню, почти уверенный, что там пусто. Так и есть: смятые постели, перевернутые рюкзаки. Энджи нет. Так напугалась, что без рюкзака улепетывала?
– Что там? – спросил Пригоршня с улицы.
– Сам посмотри, проговорил я, пропуская его в спальню. – Упорхнула наша птичка…
– Андрей, это ты? – пролопотала Энджи из-под кровати, откинула простыню, свисающую до пола, выбралась и, не обращая внимания на то, что я в нее целюсь из пистолета, повисла на шее. – Я так рада, что вы живы! Слышала выстрелы и крики, спряталась. Думала, что вас убили! Слава богу.
Вот так номер! Эк профессионально она нас разоружила! Оставив меня, она чмокнула в щеку Пригоршню и, лучась довольством, спросила:
– А где Вик?
Мы с Пригоршней переглянусь так многозначительно, что радость мгновенно сошла с лица девушки, она побледнела, отступила на шаг и села на кровать.
– Энджи, – проговорил я, положил на стол карту.
– Вы догнали Шнобеля? – искренне обрадовалась она.
Или она превосходная актриса, или действительно ее использовали, как и нас всех.
– Нам надо очень серьезно поговорить. Ты присела, и это правильно. Мы тоже сядем. С твоего позволения.
Девушка побледнела и непонимающе заморгала, прикусила губу:
– Что с Виком? Он… Кто его убил?
– Без нервов, пожалуйста. Расскажи нам все, что ты знаешь про этого человека. Только честно, ничего не утаивая. От твоего рассказа зависит, будем ли мы работать дальше.
Ее глаза заблестели, и она потупилась, принялась теребить край пододеяльника.
– Объясните мне… Я имею право знать, – она вскинула голову.
Пришлось осадить ее:
– Нет, сейчас у тебя одно право – говорить правду. Ты попала в очень нехорошее положение. Допустим, ты ничего не знаешь, тогда объясню позже. Итак, рассказывай про Вика.
– Это старший брат моей матери. Когда я попала в детдом, даже нет, до того, его посадили за хищение и за что-то еще. Вроде, обвиняли в убийстве кого-то там. В общем, он долго сидел. Пытался сбежать, его поймали. Говорил, что его подставили. Может, и правда. Потом он говорил, что искал меня. Нашел только полгода назад. Вот и все, что я про него знаю.
Я потер подбородок. То, что он сиделец – похоже на правду. Но слишком уж удачно он вышел на племянницу. Совпадение?
– Так что случилось? – она вскинула голову и глянула с вызовом. – Или допрос продолжается. Я чем провинилась?
– Теперь расскажи честно, что вам нужно в Ядре. Мы поговорили с Виком, он во всем сознался, так что в твоих интересах не лгать.
Щеки девушки вспыхнули:
– Да, я умираю, у меня рак четвертой стадии с метастазами, – она зло усмехнулась. – Теперь вы можете меня пожалеть!
– Я же говорил, она ни при чем, – заволновался Пригоршня. – Хватит ее мучить!
– А при чем я должна быть, товарищ энкэвэдэшник?
– Честно ответь на вопрос, – блефовал я, надеясь, что она расколется и выдаст тайну дядюшки. – Что. Нужно. Вику. В Ядре. Мы уже и так все знаем, ни к чему упорствовать, теперь хочу услышать это от тебя.
Энджи молчала и смотрела жалобно, как выброшенный на улицу щенок. Пригоршня вступился за нее:
– Не Патриот был гнидой, а твой дядюшка. Он выкрал карту, когда Шнобеля сожгли в печи! Желдаки сожгли, он никуда не сбегал.
Энджи закрыла рот ладонью, будто хотела закричать, но вовремя спохватилась:
– А Вик… Что с ним?
И опять Пригоршня раскрыл карты:
– Мы его засекли с желдаками. Ругал их за Шнобеля, а потом натравил на нас. Пришлось его того, – он чиркнул себе по горлу. – Желдаки его слушались, вот что странно.
Девушка, пошатываясь, подошла к окну, оперлась на подоконник и бездумно уставилась на улицу. Понятия не имел, что сейчас творится в ее голове. Здравый смысл твердил, что она лжет, но душа, или сердце… В общем, что-то упорно ему противоречило.
Энджи уставилась в одну точку, я заметил, что ее плечи дергаются, и замолчал. Она заговорила тихим, срывающимся голосом:
– А то я смотрю, чего вдруг стал так добр ко мне. Я детдомовская, понимаете? И всю жизнь мечтала о доме, что придет добрый дядя и скажет: «Здравствуй, дочка», и одиночество пройдет, – она ненадолго смолкла, собралась с силами и продолжила: – Вик не отец, конечно… Но он единственный близкий человек, родственник… А вы говорите, он меня использовал… – она криво усмехнулась: – Так кому вообще верить? Зачем верить? Зачем мне это все?! Дожила бы последние дни красиво…
Пригоршня подошел к ней и обнял, а она благодарно уткнулась в его грудь. «Слезогонка. Актерское мастерство», – убеждал разум, и он же говорил, что человек неспособен так лгать. Может, Энджи просто играет роль? Она – второй агент, если что-то случится с Виком, то миссия ложится на ее хрупкие плечи, и болезнь – не более чем симуляция.
Подождав, пока она успокоится, Пригоршня усадил ее и устроился рядом.
Девушка покачала головой и сказала:
– Вы теперь не пойдете со мной. На вашем месте… так бы и сделала. Верните мне карту. Это мой последний шанс.
– Успокойся, – проговорил я. – Как выглядит артефакт, который тебе нужен?
– Это не артефакт – аномалия. Я должна шагнуть туда. Говорят, она исцеляет, а взамен забирает самое дорогое. Мне терять нечего, так что готова рискнуть.
– Ты что-нибудь слышал о таком? – спросил я у Пригоршни.
– Ага, бают байки. Называется штука «панацеей», лечит, но может и покалечить. Подходит только тем, кому нечего терять. Это, слышал, сталкер один, Батей кличут, заболел сильно, пятнами такими белыми покрылся, сердце начало отказывать, вот он полез туда, ну, в «панацею». Вылечился. Приходит домой, а у него сына убили. Так-то. А еще говорят, что «панацея» и «исполнитель желаний» – одно и то же.
Энджи изо всех сил старалась сохранить лицо, вперилась в стену перед собой. Пригоршня пыхтел и сопел, не понимая, как ее утешить, наконец придумал:
– Химик, а Химик, мы ведь не бросим Энджи, да?
С одной стороны, правильнее было оставить неблагонадежного члена команды, добраться до Ядра, набрать артефакты и вернуться. Но с другой бесчеловечно лишать девушку шанса и по сути – жизни. Мы вдвоем, она одна, по дороге к Ядру нам ничего не угрожает, а потом достаточно быть бдительными.
– Надо хорошенько подумать, – сказал я, вставая. – Пойдем, Пригоршня, поговорим с главным желдаком, может, он прольет свет на случившееся.
Сам я в это не верил – желдаки изъяснялись с трудом и вряд ли в курсе, что в Ядре такого ценного.
Тим смиренно ждал нас и даже не попытался освободиться от веревки, это сделал Пригоршня, толкнул его на деревянный стул, а сам занял трон, закинул ногу за ногу и сдвинул шляпу на нос.
– Итак, – начал он. – Знал ли ты Вика раньше?
Тим вытаращился на меня и покачал головой – не понимаю, дескать. Пришлось переводить на пиджин. Из блеянья желдака понял, что Вик приходил один раз с посланниками, посланники велели слушаться Вика и вести его и других в Ядро.
– И что им там надо, они тебе говорили?
Вопрос Никиты я счел дурацким, но все равно перевел. А вот ответ меня удивил. Оказалось, что ходить в Ядро нельзя, потому что там некое Зерно, вместилище души Зоны. Заберешь его – Зона умрет и воскреснет там, куда Зерно посеешь.
– А если его уничтожить? – полюбопытствовал Пригоршня.
Желдак ответил, а я перевел:
– Посланники говорили, ни в коем случае нельзя. Надо сохранить, чтобы они посеяли Зерно у себя.
Ни кто такие посланники, ни где «у себя», Тим не ответил. Я порасспросил желдаков о посланниках и получил странные ответы: «Говорят непонятно, но не как вы. Дают еду и патроны. Приводят новеньких, но давно уже пополнения не было».
Пришлось заговорить на моем плохом английском – желдак закивал. Ясно, прав я: натовцы руку приложили, они и были посланниками, Тим узнал их речь. Вот и встало все на места. И отвратительным коричневым мазком – отличный английский Энджи. А еще взяла злость – какое право имели американцы калечить русских людей, делая из них идиотов? Это у себя в Штатах они хозяева, в Зоне – гости, которые должны относиться и к ней, и к сталкерам уважительно. Стоило дойти до конца и найти Зерно, только бы оно не досталось врагам.
– Ну, так что делать будем? – спросил Пригоршня, когда я объяснил ему, в чем дело. – Все равно не верю, что Энджи заодно с натовцами.
Вышли на порог. Оглядевшись, я придвинулся к Никите и заговорил вполголоса:
– Мы проделали сложнейший путь, у нас уникальная карта, и надо разобраться, что за Зерно такое. Напоминает смерть Кащееву, которая в игле, а игла в яйце. Нельзя допустить, чтобы ценнейший артефакт попал в руки натовцев.
– А Энджи? Она ведь умирает. Давай возьмем ее с собой?
Подумав, я решил, что оставлять ее в тылу и опасно, и бесчеловечно. В конце концов, ее вина не доказана.
– Слушай. Ладно, она пойдет с нами, но не забывай, что она – потенциальный враг и может ударить в спину. Вспомни смерть Патриота. Где гарантии, что когда Вик выталкивал его из строя, она не была с ним заодно? Не смотри так, уверен, смерть Патриота на совести Вика.
– Ага, ладно. План какой?
– Идем туда втроем. Приходим на место, связываем девушку – если она агент, то может нас прикончить, когда мы выполним свою функцию, находим «панацею», заталкиваем ее туда. Отыскиваем таинственное Зерно, прячем. Кстати, путь пролегает через заброшенную натовскую базу, где, возможно, и делали желдаков.
Неторопливо возвращаясь в из хижины Тима в свою каморку, я прокручивал события последних дней. Натовцам нужно Зерно, в Зоне они чужаки, и потому наняли нас, сочинив легенду. Мы должны были довести их до Ядра, где бесславно сложили бы головы. ФСБ что-то заподозрило и внедрило в отряд своего агента, но его вычислил Вик и убрал. Шнобель погиб… Надо будет расспросить его приятелей, где он живет, чтобы родственники его не искали. Шнобеля по-человечески жаль, даже не похоронишь. Можно сказать, он принес себя в жертву, если бы не его смерть и желдаки, то мы по-одному погибли бы при странных обстоятельствах.
Энджи стояла на пороге, скрестив руки.
– Что вы решили? – спросила она, завидев нас.
– Не волнуйся, – улыбнулся Пригоршня. – Идем в Ядро, все вместе.
Энджи просияла.
– Идем собираться, – устало проговорил я.

Глава 8

Солнце только встало, обещая жаркий и долгий день, скорее летний, чем весенний. После вчерашних событий все были немного дерганые: Энджи поджимала губы, угрюмо молчала – видно, вспоминала «дядю» и пыталась понять, был ли он самозванцем, использовавшим ее предателем или все-таки – сердобольным родственником. Пригоршня вился вокруг девушки, но заговорить не решался, хмурился – там, в голове, под ковбойской шляпой, шебуршились какие-то мысли, и это мне заранее не нравилось.
Мне, как капитану Зеленому из детского мультика, вообще ничего не нравилось.
Особенно – лес.
Наверное, живи я в городе, обычном городе, среди бетона и асфальта, я бы с удовольствием гулял по лесу – молодому, сосновому, тонкоствольному. Знакомый сталкер-ботаник по имени, разумеется, Ботан, говорил, что такой называется «жердняк». После того, как поделился новым словом, Ботан до самой смерти своей (в лесу, кстати), звался Жердняком… Почти желдаком.
Итак, на взгорке, прямо перед нами, начинался молодой сосновый лес – прозрачный, теплый, зовущий, с ярко-изумрудной травой, пронизанный солнцем… И однозначно опасный. Впрочем, здесь, почти в сердце Зоны, не могло быть неопасных мест.
Энджи по неопытности повеселела – наверное, вспомнила оздоровительный лагерь или санаторий, лето, каникулы. А мы с Пригоршней переглянулись и полезли проверять рюкзаки, оружие и обмундирование.
После смерти Шнобеля и Вика к нам перешла их снаряга. До сих пор мы перли оружие Вика и Шнобеля, не оставлять же его желдакам, но теперь пришло время избавиться от лишнего. По открытому пространству, еще и относительно безопасным местам, можно тащить тяжелые даже с «облегчалками» рюкзаки и по два набора оружия, но мы планировали нагрузиться артефактами, и на обратном пути попросту не подняли бы груз.
– Надо делать схрон, – сказал Пригоршня, – не бросать же добро.
Схрон – это святое. У нас с Пригоршней, помимо основного, в Любече, есть заначки в разных концах Зоны, в приметных и неприметных местах, отмеченные на ПДА. Иногда такой тайник может спасти жизнь.
– Схрон? – удивилась Энджи. – Ребята, вы в своем уме? Вы сюда возвращаться собираетесь?
– Тю. То такое. – Пригоршня неопределенно повел рукой. – Никогда не знаешь, когда пригодится.
– Не собираемся, – перевел я, – но человек предполагает, а Зона располагает. К тому же нам предстоит путь на заброшенную базу, и я задницей чую неприятные сюрпризы. У нас по два набора оружия, а если бежать придется? Однозначно, надо сбрасывать балласт.
Мы опустились на еще влажную от росы траву и расстегнули рюкзаки.
Патронов теперь с избытком, то есть, предположительно, достаточно. Патронов много не бывает. Их оставлять никак нельзя. Коробки и магазины легли в наши рюкзаки. Надо сказать, свинец – металл тяжелый, поэтому весят патроны, что для дробовика, что для винтовки, что для пистолета вполне прилично. Хорошо, существуют «облегчалки», их мы тоже забрали из рюкзаков погибших товарищей и недруга.
Потом – аптечки. Только безумец выбросит аптечку. Правда, посовещавшись, мы отложили лишние жгуты, два израильских бандажа и перевязочную мелочь, забрав кровеостанавливающие, обезболивающие с морфием и несколько других дорогих препаратов. Это много не весит, но место занимает.
Артефакты. Стандартные, «облегчалки», «батарейки», «паутина». В вещах Вика попалось два контейнера с неопознанными артефактами – тоже забрали, потом разберемся.
Оружие Шнобеля и Вика нам не нужно. Пусть оно и в хорошем состоянии, но у нас – свое.
На запас консервов Никита долго любовался, покачивая головой и вздыхая: сталкерская практичность боролась с легендарной национальной жадностью.
– Ты рюкзак попробуй поднять, – посоветовал я. – Если еще и банки положим – точно не упрем. И так еле тащили, а как дойдем до леса…
– Уговорил, – буркнул Пригоршня.
Осмотрелся в поисках подходящего для схрона места.
Оно нашлось почти сразу – недалеко от нас, поросший мхом, покосившийся, виднелся колодец – не древний сруб с «журавлем», а бетонное кольцо с ржавой цепью и валяющимся тут же дырявым ведром. Над колодцем нависала старая, развесистая ива. Мы дружно уставились в ту сторону. После деревни желдаков не наблюдалось никаких признаков цивилизации.
И снова шевельнулось недовольство.
За каким чертом мы поперлись дальше? За полем артефактов? Таинственном, не факт, что существующим, Зерном? Волшебным излечением Энджи? Я сам-то в это верю? Нет, не верю. Поперлись потому, что вела Зона, звала Зона, а мы не могли – и не хотели – возразить. Вот, колодец подсунула.
– Надо посмотреть, – решился Пригоршня, сдвинул шляпу и почесал затылок. – Только не вдвоем. Мало ли… Кто-то должен остаться.
Я вынужден был согласиться. И даже предложить свою кандидатуру:
– Давайте, я пойду. Мало ли – аномалия, я их чую.
– Я прикрою, – откликнулся друг.
Внимательно прислушался к себе: не вызван ли приступ внутреннего бубнежа близостью аномалии? Вроде, нет. Устал просто, вымотался. Ну, вперед.
К колодцу я подошел почти без опаски, кидая гайки на полметра вперед и подбирая, – ни одна не зависла в воздухе, ни одну не закрутило, не повело. Тишь, гладь, божья благодать. Самое время привал соорудить, перекусить, потравить байки, помянуть Шнобеля. Только сначала – схрон.
Бетонное кольцо почти вросло в землю, цепь проржавела, а от ведра осталось только воспоминание. Остановившись за пару шагов до колодца, я кинул гайку сперва в ведро (ожидаемый гулкий «боммм»), а потом – внутрь кольца. Ни плеска, ни другого звука. Листья с ивы, что ли, дно устлали?
Ладно. Рискнем.
Придвинулся чуть ближе, отправил в колодец следующую гайку. Чтобы заглянуть внутрь, придется подойти вплотную. Но место для схрона хорошее: по доброй воле ни один сталкер сюда не сунется. Аномалий я по-прежнему не чувствовал, да и подавленность, раздражительность отступили: делом занялся. Не люблю пустых брожений, да и кто их любит? Вот с конкретной целью разведка – другое дело.
Наконец, я подошел вплотную, перегнулся, слегка опершись о бетонное кольцо, и заглянул внутрь колодца.
Темнота. Солнце, заслоненное ивой, высвечивает дно. Из проема веет прохладой, кольцо на ощупь тоже холодное, в тени не успело нагреться. Мирное такое место, чисто пастораль. На всякий случай – еще одна гайка. Мелькнул и исчез во мраке белый хвост.
– Видишь что-нибудь? – окликнул Пригоршня.
Я обернулся. Они с Энджи следили за мной внимательно, подняв оружие. Спасибо, друзья. Аж на душе потеплело.
– Ничего не вижу, сейчас фонариком посвечу.
Достал фонарь, нажал кнопку, луч прорезал колодезную тьму. Как и ожидалось – плотный слой опавших с ивы листьев, мокрых, слегка залитых водой. Отблескивают. Прежде, чем сюда спускать припасы, нужно будет их герметично упаковать. Или рядом прикопать, под ивой? Так, пожалуй, логичней будет.
– Тут мокро! – сказал я. – Давайте под иву…
Вот не стоило отвлекаться. Внимание рассеялось, и я не сразу понял, что листья на дне колодца зашевелились. Показалось, что просто луч фонаря мазнул. А потом, через несколько длинных мгновений, я понял, что это не листья. Это – мелкие летучие мыши, обычные для любого города средней полосы. Спрятались, бедолаги, от солнца… На дне, правда, почему-то…
– Мышек тут летучих… – начал я и осекся.
Тварюшки ползли по стенам колодца. Черт знает, почему не пробовали взлететь – карабкались, цепляясь лапками, уставившись на меня бусинами глаз, шелестя бессильными крылышками.
Первые уже доползли почти до верха. Теперь я различал не только шелест крыльев, но и шипение.
В детстве любил летучих мышей, а тут вдруг перестал. Не отрывая взгляда от края колодца, начал пятиться. Вот показались первые курносые морды. Мерзкие такие, хищные. Мыш уселся на бетонном кольце, пискнул несколько раз пронзительно и взлетел. Следом за ним – другие. Одна тварь пронеслась прямо у меня под носом, едва не задев крыльями, заверещала. Кажется, они не опасны. Я опустил винтовку, вытер рукавом холодный пот со лба.
– Вот ведь пакость, – откликнулся Никита.
– М-м-мерзк-кие, – выговорила Энджи.
– Зато – безопасные!
Я снова обернулся, чтобы улыбнуться напарникам, и снова – зря. Сглазили меня, что ли? Будто первый раз в Зоне…
У Энджи – выразительное лицо, эмоции тут же проявляются. Сейчас девушка побледнела, только на скулах вспыхнули ярко-красные пятна. Вроде, она пыталась что-то сказать, но не могла. Пригоршня коротко выматерился, глядя мимо меня.
И только тогда я медленно, как распоследний тормоз, обернулся.
Оно лезло из колодца.
Что-то уже мелькало над краем, кожистое, складчатое – не то сложенные крылья, не то уши. Пригоршня выстрелил из винтовки. Пуля чиркнула по коже. И тварь завизжала. Показалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут, меня оглушило, пригнуло к земле, будто лез из колодца былинный Соловей-разбойник, а не мутант.
На миг я потерял всякую ориентацию в пространстве. Осталась только резкая боль в ушах – настолько сильная, что все остальные органы чувств отказали. Наверное, поэтому я пропустил момент, когда мутант взмыл в воздух.
Таких мы еще не видели, да и никто из сталкеров не видел.
Нетопырь из детских кошмаров, Бэтмен, переметнувшийся на темную сторону, вампир в первоначальном понимании этого слова. Уродливая голова, нос приплюснут, ноздри вывернуты, хрящеватые огромные уши, подслеповатые глазки, крохотные, как горошины черного перца, раззявленная пасть с острыми, длинными, сантиметров по двадцать, зубами. Голова, относительно ушей и зубов, кажется крохотной. Широкие плечи – прям два Пригоршни, короткое, уродливое тело с рудиментарными задними конечностями и развитыми, обезьяньими, руками. Крылья хлопают, но монстр не порхает, движется тяжело, хотя и быстро, рывками.
Нетопырь снова завизжал, но теперь он был над нами, и звуковая волна получилась не столь точно направленной. Энджи, зажав уши, валялась на земле, Пригоршня пытался прицелиться, но тряс головой… кажется, я тоже встряхивал головой, пытаясь избавиться от ваты в ушах.
Он носился над нами и орал, и непонятно было, опасна эта тварь или просто противна.
Я попытался прицелиться, но очередной вопль заставил зажмуриться. Нет, это бесполезно.
На крики отреагировали мелкие мыши: с писком они кинулись к вожаку, и вокруг него завертелся целый вихрь крылатых тварей. Гомон стоял невообразимый, в воздухе воняло остро, как в курятнике.
Пригоршня матерился, болезненно кривясь. Я все-таки выстрелил два раза из пистолета, но оба – «в молоко». На траве блестели стреляные гильзы. В голову пришла идея. Подобрал две штуки, сунул в уши – если нет наушников, самый простой способ. Стало тише, и ко мне частично вернулась способность соображать, по крайней мере, воспринимать окружающую реальность.
Пока что мутанты не нападали. Да, оглушали, дезориентировали, носились над нами, но не нападали. Хотя, судя по клыкам, могли бы и растерзать, не просто кровь выпить.
Как с ними бороться, не совсем понятно. Конечно, Пригоршня рано или поздно очухается и стрельнет из дробовика, и даже есть шанс, что какое-то количество мелочи погибнет, но не факт, что вожака этим возьмешь.
Имеются неизученные артефакты Вика. Один раз арт из его запасов уже здорово помог в «уничтожении мелких целей» – на свалке, при встрече с медведками, но только один раз. И проверять, что скрывается в оставшихся контейнерах, я не очень хочу.
– Фак зис мышь! – раздался знакомый говорок.
Я обернулся. Так и есть, на летучих мышей, разинув рты, пялились двое желдаков. Что они здесь делают? Неужели шли за нами в надежде ограбить, подкравшись тихонько сзади?
Были они совершенно карикатурной парочкой. Один – хайрастый, бородатый, ярко-рыжий. Второй – мелкий, рахитичный, в тюбетейке и без бороды, видно скошенный подбородок.
– Мутантс! – воскликнул бритый. – Очень бед! Нападать ту ит эни тело! Гоу бежать!
– Фак! – воскликнул мелкий, привлекая к себе внимание мутантов. – Воу!
Вожак, взмахнул крыльями и повернул к ним уродливую башку, и желдак не выдержал, пальнул по нему, разворачиваясь, чтобы спастись бегством.
Хайрастый вскинул ружье – древнюю охотничью двустволку. Его товарищ выпалил в воздух картечью. И грянуло еще два выстрела.
– Факин все! – заорал бритый. – Гоу ту ад!
Я даже посочувствовал бедолагам.
Хайрастый переломил ствол, деловито перезарядил двустволку и снова выпалил. Повисло дымное облако. Заорал, переходя в неуловимые ушами, но больно бьющие по мозгам, частоты, вожак мышей.
Мне стало страшно. Так страшно, как не бывало никогда.
Бывает страх, он подстегивает тело – получив сигнал «спасайся», организм начинает вырабатывать адреналин, гормон стрессовой ситуации. Чаще бьется сердце, мелкая моторика идет к черту, но быстрее бежишь, сильнее бьешь. Отключается периферическое зрение, появляется «туннельное» – сосредотачиваешься на цели. В общем, адреналин – полезный гормон.
Но сейчас на меня нахлынул панический ужас, как в кошмарных снах, когда не можешь двигаться, не в силах кричать… Когда что-то невообразимое, выходящее за рамки опыта, не только твоего, но и биологического вида, прет на тебя – ужас, выражаясь словами классиков литературы, сковывает тело.
Понемногу ужас отпустил, и накрыла паника. Все знания испарились, я заметался по поляне, не думая об аномалиях, вообще не думая. Энджи трясла головой и пятилась, не выпуская пистолет. Пригоршня сидел, закрыв голову руками. И снова стреляли желдаки.
За что и поплатились.
Визг вожака прекратился, и отступила вызванная им паника. Мыши, во главе с нетопырем, припадающим в полете на одно крыло, ринулись к обидчикам. Я шарахнулся в сторону, споткнулся о все еще валяющуюся на земле Энджи и с размаха упал на задницу. Мыши терзали желдаков. Дикие вопли жертв, визг мутантов, шелест крыльев. Кажется, вожак стаи добрался до людей, на траву брызнула кровь. Меня замутило. Мыши копошились, облепив уже не кричащих людей. Вожак, повернув вымазанную красным морду, посматривал в нашу сторону.
Энджи взяла себя в руки и проговорила:
– Гранату!
– Отходим к холму! – крикнул Пригоршня, запуская руку в подсумок.
Я понял его, подхватил девушку под мышки и поволок (сперва она спотыкалась, потом побежала) к впадине между пологими, поросшими лесом, холмами. На бегу кинул гайку – вроде, нет аномалии. По доброй воле между возвышенностями никогда не сунулся бы, но если выбирать: сожрут заживо или сгоришь в «топке», лучше уж второе, по крайней мере, быстро. Мы достигли укрытия, и я повалил Энджи лицом в траву, накрыв собой. Через секунду рядом упал Никита, и почти сразу на поляне прогремел взрыв. Нас осыпало землей и чем-то горячим, влажным – как выяснилось, когда поднял голову, останками мышей. Вокруг щедро разбросало кровавую кашу. Все было липким, алым, и дико смердело требухой. Посреди поляны, где пожирали желдаков, теперь темнела воронка.
Пригоршня часто задышал, видимо, борясь с тошнотой. Энджи схватилась за горло. Меня и самого мутило.
– Вот это… – Никита замялся, подбирая слова, – месиво.
Вожаку тоже досталось от взрыва. Он был еще жив – огромный, ворочающийся кусок мяса с оторванными конечностями и развороченным животом.
Что же Никита туда кинул? Точно не «лимонку», помощнее.
Пригоршня встал, подошел к вожаку и выстрелил в голову.
Наконец-то стало тихо.
– В колодце схрон делать не будем, – резюмировал Никита, – лучше возле ивы закопаем, под корнями.
Стараясь не оглядываться на останки мутантов, мы приступили к работе.

* * *

Хорошо, что недалеко от колодца нашелся ручей. Если верить дозиметру, даже не с радиоактивной водой. Мы отмылись, переоделись в «чистое» (вообще-то, конечно, грязное, но «метод сухой стирки» еще никто не отменял), развесили вещи сушиться на прибрежных кустах.
– А не пожрать ли нам? – спросил Пригоршня.
Энджи слегка перекосило.
– Пожрать, – согласился я. – Предстоит долгий путь, все равно у нас вынужденный привал. Передохнуть нам необходимо. Энджи, ты как?
– Отлично! – улыбнулась она.
Мы вытащили тушенку, галеты, для девушки – банку фасоли, после фарша из мышей она на мясо смотреть не сможет, костер разводить не стали. Пригревало, пахло проточной водой и осокой, над ручьем метались стрекозы – обычные, не мутанты.
Пригоршня наворачивал тушенку, запивая водой из ручья, я рассматривал карту.
Итак, натовская база действительно по дороге. Интересно было бы туда заглянуть: если база заброшенная, чем-нибудь поживимся, если нет – заранее это поймем и успеем ноги унести. Хотя с чего бы ей быть обитаемой? После Изменения мало кто усидел на месте, большинство погибло, сохранились только крупные центры на периферии, такие, как Любеч. Наверное, уцелели и базы военсталов, и лагеря крупных группировок, но в последнее время о них ничего не слышно – должно быть, разгребают проблемы, пытаются приспособиться к изменившейся реальности.
Если верить карте, к базе мы должны были подойти вечером, и путь наш лежал через лес, на карте – жирно заштрихованный участок – места особо опасные, аномалии встречаются так часто, что нет смысла выделять их по отдельности. И россыпь красных точек, отмеченных словом «горечавки». Цветок такой, вроде бы. А пометка, как на скопление мутантов.
А вот за лесом, на западе, на берегу мелкой речушки со смешным названием «Выдра» и находилась база НАТО.

* * *

Начиналась самая опасная часть нашего путешествия. Когда-то я услышал: хочешь зарабатывать больше других, просто работай больше других. В Зоне это универсальное правило можно было переозвучить следующим образом: хочешь зарабатывать больше других, иди дальше других. Правда, злые языки утверждали: дальше ходишь – скоро сдохнешь.
Вот сейчас возникло такое чувство, что идем мы не за деньгами, не за славой, не за уникальными артефактами, а, как былинный герой, за смертью. А смерть та – в яйце, точнее, в Зерне.
Что это за Зерно такое, почему о нем знают даже идиоты-желдаки, а я, бывалый сталкер Химик, не знаю? Чем оно ценно, чем опасно? И что мы с этого, извините, поимеем? Ну, натовцев опередим, спасем от них Зону, а наша выгода в чем?
С Энджи, вроде бы, все понятно, хотя… ладно, замнем для ясности. С Энджи все понятно: смертельно больная, она хочет вылечиться. Сейчас у нее, похоже, ремиссия: она порозовела и не выглядит больной, такая болезнь: сегодня скручивает, завтра отпускает, а послезавтра ты, здоровенький на вид, можешь загнуться от кровотечения. С Пригоршней тоже все понятно: он хочет Энджи. После событий в Желдаках я перестал ей доверять, и хочу почему-то одного: узнать про Зерно. Получить его. Название говорящее. Сердце Зоны, Ядро, Зерно – одного порядка названия.
Ну, как и былинному герою, чтобы найти смерть, нужно преодолеть препятствия. И, глядя на солнцем пронизанный лесок, стройные молодые деревья, дружно тянущиеся к небу, изумрудную траву, я понимал: летучие мышки скоро покажутся нам прелюдией.
Самое страшное и поганое в Зоне всегда впереди.
– Что приуныл? – прервал мои размышления Пригоршня. – Мне тоже лес не нравится, дуже поганый лес. И чего теперь? На месте стоять?
Друг, как всегда, был прав. Я стряхнул дурные мысли, хлопнул его по плечу.
– Ну уж точно не стоять! Вперед, сталкер, покажем Зоне, где мутанты зимуют!
– Вы о чем это? – Энджи смотрела удивленно. – Что, лес плохой, опасный?
– Да нет, что ты! – Сразу же засуетился Никита. – Прекрасный лес. Грибов, наверное, полно, только…
– Только это Зона, детка, – закончил я. – И приятных, подходящих для прогулки парков, в ней нет. А мы забрались глубоко, и собираемся зайти еще глубже. И трое из нашего отряда уже погибли.
Подумал и решил припугнуть:
– Мы-то с Никитой выживем. Нас Зона любит. Хочешь выжить – слушайся еще лучше, чем раньше, поняла?
– Понять-то я поняла. Только погиб из отряда, если так разобраться, один. Патриот. Шнобеля прикончили желдаки, а дядю Вика и вовсе вы угробили.
– Вот и бойся нас, – припечатал я, заметив, что лицо Пригоршни приняло виноватое выражение.
Сейчас еще извиняться начнет, Ромео недоделанный.
Едва мы ступили в пахнущую хвоей и смолой ароматную тень, меня одолело дурное предчувствие. Пригоршне тоже было не по себе. Одна Энджи, казалось, ничего не замечала, старалась дышать поглубже, пропуская в истерзанные раком легкие воздух.
Самое дурное место – которое на вид безопасное.
Вот, например, лес. Прямо по курсу – две поросшие мхом кочки. Мирные кочки, симпатичные даже, воображение так и рисует на них семейку боровиков. И паутина дрожит над кочкой ласково, переливается на солнце.
Для демонстрации и устрашения я вытащил из кармана гайку и запустил аккурат в сторону вибрирующей блестящей нити.
Вспыхнуло. Гайку перерезало пополам. Без звука, без запаха – просто на мох упало две чуть дымящиеся половинки.
– Осознала? – спросил Пригоршня у Энджи, жарко дыша ей в макушку. – Это называется просто – «клинок джедая». Не потому, что светится, а потому, что режет.
Вот уж объяснил, так объяснил. Но девушка, кажется, поняла, слегка побледнела и уточнила:
– А если «сетка»?
– «Сетка джедая» или просто – «резка». От «овощерезка». Вляпаешься, будешь аккуратными кубиками. Без крови – прижигает.
Нет, все-таки я напишу книгу «Сто советов Пригоршни: как заставить любую девушку себя ненавидеть». Или «Как не нужно ухаживать за девушками» – еще не решил.
– Она хорошо заметна, – утешил я. – В солнечный день переливается ярче, чем паутина, хотя я в паутину тебе лезть не советую, пауки тут разные бывают. В туманный или пасмурный день – чуть светится красноватым или зеленоватым, отсюда и название. Так что просто смотри не только под ноги, но и по сторонам. И вообще, ты с нами, а у нас взгляд наметанный.
Мы обогнули «резку» и аккуратно двинулись дальше.
Пока что в лесу было сухо, и это обнадеживало. Ветерок сдувал комаров. Комары сами по себе не опасны, но отвлекают: почешешься или прихлопнешь кровопийцу – тут в аномалию и вляпаешься.
– Ой, – вдруг воскликнула Энджи. – Смотрите – земляника! В мае!
– Стой! – завопил Пригоршня, хотя девушка, надо отдать ей должное, вовсе не собиралась вприпрыжку скакать по ягоды – просто информировала нас о странном несоответствии.
Мы остановились, уставились на поляну, покрытую красными ягодами – будто рассыпали их, раскидали по листьям.
– А что, – уточнил мой недалекий друг, – в мае земляника не растет?
– Такая красная? В середине июня… Да и вообще. Посмотрите, какая крупная, будто садовая. И слишком уж… на виду.
Тут я с Энджи был согласен: слишком на виду. Вообще полянка странных ягод была правее нашего маршрута, мы легко могли ее обогнуть и оставить за спиной. А правило «не тронь – не завоняет» в Зоне еще никто не отменял.
– Дед рассказывал, – поделился Пригоршня, – пошел он как-то на охоту с друзьями. Лето, жарко. У всех – двустволки, все – бывалые. Разделились. Дед молодой еще был, только за бабушкой ухаживал. Идет, значит, идет. И видит: малина. Отборная, говорит. Лесная. Обсыпная прямо. А бабушка очень эту ягоду уважала. Ну, дед с ближайшей березы кору срезал, кулек свернул, ружье за плечо повесил, и ну собирать. И так, говорил, увлекся: все позабыл. Обдирает, значит, малину, сок по пальцам течет, борода уже вся в нем – как не поесть. И тут слышит: кусты трещат. Ну, думает, еще кто-то по ягоды… И дальше рвать. И тот, другой, вроде как тоже рвет, дышит еще так азартно, сопит, кряхтит, постанывает аж. Дед в кусты поглубже забрался, а там – медведь. Кормится. Медведи сладкое любят. Чуть дед не околел от страха. Стоит, на медведя вылупился, мохнатый – на него уставился. И ка-ак заревет. Дед про ружье забыл, деру дал. Кулек с малиной, однако, не выпустил, бежит, бежит, а сам прислушивается: гонится или нет. Вроде, гонится. Тут дед кулек через плечо бросил, а сам, как учили, решил мертвым притвориться. Упал и лежит мордой вниз. Минуту лежит, две, от страха чувство времени потерял. Чувствует – за плечо трогают, переворачивают. Зажмурился, дыхание задержал. И вдруг над ним как заорут! Дед глаза открыл – а это другие охотники. Увидели деда. Лежит, борода вся в крови, в малине, значит. А медведь и не думал гнаться. Дед с тех пор малину не ел.
– Врешь ты все, – с обидой сказала Энджи. – Откуда в украинских лесах медведи? У вас и лесов-то нет. Да и медведи трусливые, опасны только самки с детенышами и шатуны.
– Как это нет? А на Карпатах?! – оскорбился Пригоршня и тут же придумал новую подробность. – А вот это что? – он обвел лес рукой. – Дед из гуцулов был, между прочим!
– Тише ты. Гуцул, – прервал я друга.
И кинул на поляну гайку. Ничего не произошло, только обиженная оса загудела.
– Обойдем на всякий случай.
Мы двинулись в обход полянки. Странные ягоды, слишком заманчивые, не давали мне покоя, я косился в ту сторону. И в какой-то момент показалось, что кусты, окружавшие поляну, шевелятся, наступают.
Но, наверное, почудилось.
– Энджи, а что ты знаешь о Зерне? – спросил я, чтобы разрядить атмосферу.
– Ничего не знаю, – пожала плечами девушка. – Но вдруг существует, вдруг его можно посеять?
– И за ним охотятся амеры, – подытожил Никита. – Хотят отжать, чтобы Зона была у них. Хрена им, а не нашу Зону. Надо хотя бы проверить, есть оно или нет. Тем более, там много артов. И аномалия нужная, чтобы вылечить.
– Надо, – согласился я.
Всегда так: пойди туда, не знаю, куда, найди то, не знаю, что…
Путь плавно шел под уклон, сосны становились старше, толще. Стемнело и запахло сыростью. И, конечно же, появились комары. Энджи достала из рюкзака репилент, мы обрызгались, жрать нас перестали, конечно, но тонкий, действующий на нервы, писк не смолкал.
Мне все время казалось, что за нами идут, что лес становится все плотнее, деревья окружают. Бред, конечно.
Под ногами зачавкало: болото. Старое, торфяное, судя по лужам коричневой воды, окружавшим могучие деревья и моховые кочки. Утонуть в таком болоте не утонешь, а вот ноги промочить или ботинки потерять – запросто.
– Тут, наверное, змей полно, – с некоторой опаской пробормотала Энджи.
– Если только ужей. Ты не волнуйся, местные змеи ботинки не прокусят, – ответил я.
– В Зоне змея – не самый страшный зверь! – жизнерадостно заключил Пригоршня.
Энджи недоверчиво хмыкнула. Я змей не боялся, но через болото идти тоже не хотел по другой причине: почему-то аномалии любят болота, концентрируются в низинах. И гайка не поможет обнаружить скрытое под водой. Надо было обходить, несомненно.
– Возвращаемся? – прочитал мои мысли Никита.
– Придется.
Мы развернулись, чтобы подняться обратно и попробовать обогнуть болото, и замерли. Заросли густого, невысокого, мне по пояс, кустарника, сомкнулись так плотно, что не оставили прохода. Я готов был поклясться: еще минуту назад их здесь не было. Безлистные, мясисто-зеленые стебли слегка шевелились, как щупальца анемоны под водой.
– А чтоб тебя разорвало! – выругался Пригоршня. – Это еще что?!
– Кусты, – сообщила Энджи. – Странные какие-то.
– Спасибо, кэп, – улыбнулся я. – Сами видим, что кусты. Не нравятся они мне.
Ветра, между прочим, в низине не было. Кусты издавали странный звук: что-то вроде причмокивания, чавканья.
– А ты говоришь: змеи, – пробормотал Пригоршня, задвигая Энджи за спину и перехватывая дробовик. – Гранатомет заряжен?
В подствольнике, конечно, был заряд. Но я не представлял, как им воспользоваться с такого-то расстояния. Не отступать же. Эх, нет у меня напалма, нет «коктейля Молотова», ничего такого нет. И сыро кругом, не подпалишь. Кусты пока что не проявляли агрессии, но я еще не видел дружелюбного порождения Зоны.
– А я знаю, что это, – сказала Энджи, выглядывая из-за плеча Никиты. – Это горечавка. Она на карте отмечена.
Причин не согласиться не было.
– Что будем делать? – спросил я. – У меня ножи не очень для джунглей предназначенные.
– Стрелять будем, – предположил Никита.
Хороший ответ, главное, универсальный. Не знаешь, что делать – стреляй. В Зоне, как правило, закон работает на отлично. Кусты, однако, пока что не проявляли агрессии.
– Может, они на водопой пришли? – предположила Энджи.
– Ага, конечно. В джунглях во время засухи действует перемирие… Мы не в сказке, Энджи, – ответил я. – Присмотрись-ка во-он к тому кустику.
В ветвях одной из горечавок застряла берцовая кость, судя по размерам, не заячья, скорее, кабанья. Совершенно очевидно стало, что растение хищное, и что пришла горечавка по наши души. Ползли кусты, небось, от той самой подозрительной земляничной поляны – заманить ягодами не удалось, если добыча не идет к горечавке, значит… В общем, понятно.
– Надо кое-что проверить, – сказал Никита и потянул с плеча рюкзак.
Очень медленно, не спуская с горечавки цепкого взгляда и не сводя ствола дробовика, он покопался в рюкзаке и извлек кусок сала, завернутый в тряпицу.
– Берег для особого случая, – пояснил Пригоршня сквозь зубы.
– Ты пожертвуешь святым? – съязвила Энджи.
– А что делать?
Поднялся, размахнулся и запустил сало в гущу ветвей с криком «Подавись!»
Скорость реакции у горечавки оказалась отменная.
Гибкие, лишенные листьев, ветви взвились в воздух, впились в кусок и утащили в гущу кустарника. Чавканье и хлюпанье стало отчетливей. Меня мороз по коже продрал, Энджи ойкнула.
– Говорю же: стрелять!
Кусты, будто почувствовав наши намерения, двинулись в наступление. Это только звучит забавно: кусты двинулись в наступление, а когда на тебя прет этакий зеленый кошмар, алчно шевеля ветками, в пору в штаны наделать. Никита открыл стрельбу из дробовика. Забахало глухо, запахло порохом, ошметки ветвей полетели во все стороны, брызнул густой зеленый сок. Капля прилетела мне на лицо и обожгла. Черт, они еще и ядовитые!
Горечавка остановилась. Я поддерживал Никиту из «эмки», Энджи – из пистолета-пулемета. Хотя кусты больше не перли на нас, ряды хищных растений не редели, и как прорываться, все еще было не понятно.
– Отступаем, – выдохнул Никита, – а то все патроны переведем.
Он был прав. Мы перестроились: я быстро проверял дорогу, Пригоршня и Энджи постреливали для острастки. Сконцентрировавшись на очередной гайке, я не заметил длинного побега, выстрелившего мне в лицо. Жгучая боль – мазнуло по скулам и носу, на сантиметр выше – пришлось бы по глазам. Я выругался и рефлекторно закрылся руками. Следующий удар пришелся по пальцам. Вот тебе и кустики…
Не думаю, что у горечавки были хоть мизерные зачатки разума, скорее, голые инстинкты. Эта пакость хотела жрать, конкретнее – она хотела сожрать меня.
Я заставил себя убрать руки и даже успел присесть, уклоняясь от очередного взмаха гибкой ветки.
Прямо передо мной – два куста, здоровых, выше человеческого роста. Но всего два. Лицо и руки горели, будто ошпаренные, и соображал я туго, наверное, из-за яда. Никита, даже если видел, что происходит, на помощь прийти не мог – одного взгляда по сторонам было достаточно, чтобы понять: мы угодили в ловушку, нас окружили. Кусты, пережив первый шок от вооруженного отпора, перешли в наступление.
Ветви со свистом выстреливали в нас, целясь в открытые участки кожи. День триффидов, блин. Взвизгнула Энджи – ее задело, крякнул от боли Пригоршня.
Черт, вот только трава меня еще не ела!
Злость поднялась тяжелой, мутной волной. Я выхватил нож – «Пентагон», не складень. Хочешь, зараза, драться? Будем драться. Покрошу тебя на салат.
Куст, конечно, моего настроения не понимал, он вообще ничего не понимал, только жрать хотел.
Под выстрелы и шипение я ринулся на противника. Тут главное: забыть об опасности. Как в реальной драке, внушить себе, будто это спарринг, и ничего, серьезней синяка, тебе не грозит. Ну, куст, ну, стремный. Порубить – и дело с концом. Ножевому бою меня в свободное время учил Пригоршня, я еще отмахивался: нафига резать, если есть пистолет, но друг, проявляя несвойственные ему мудрость и прозорливость, заставлял заниматься. В частности, тренировал скорость реакции, обзывая меня «тормозом»: брал веревку и начинал крутить ею, стараясь меня ударить, а я должен был веревку перерубить. Заточенным ножом сделать это вполне реально.
И вот – пригодилось же!
Напружинить ноги. Это кажется, что в схватке важнее руки, нет, действует все тело. И если ноги деревянные – ничего не сможешь. Танцующей, легкой походкой, кидая себя из стороны в сторону, ни секунды не оставаясь на одном месте, я наступал на куст. Он размахивал ветвями, выпуская в мою сторону побег за побегом, но я отпрыгивал, пригибался, отшатывался, уворачивался, при этом успевал достать его ножом. Побеги становились короче, брызгал жгучий сок, и куст двигался все медленнее.
Я, напротив, вошел в раж.
– На капусту! – выкрикивал с каждым рубящим движением. – Нашинкую! Щавель! Шпинат! Петрушка-мутант!
Второй куст, заметив или, скорее, почувствовав, что первый обмяк и скукожился, начал отступать. Теперь я увидел, как они перемещаются: вытягивая корни из земли, что те древолюди во «Властелине колец».
– Ага! Улепетываешь! Сдавайся, зелень!
Куст поджал ветки и… покатился. Как перекати-поле, только без помощи ветра. Большой, около метра в диаметре, шар запрыгал по кочкам болота. Я остановился, тяжело дыша. Адреналин выходил, меня начало трясти, а расслабляться было рано. С боков кусты отступили. Наверное, у них была связь с другими растениями, иначе они не могли бы действовать скоординированно, и смерть одного ощущалась другими.
А вот позади кипел бой. Никита, забив на огнестрельное оружие, снял с пояса свой тесак – не фирменный нож, а самопальный, в локоть длиной, с рукояткой, обмотанной изолентой. Ковыряло было острое и на редкость неудобное, но друг с ним не расставался, говорил, память об армии, сам выточил, сам накладки на ручку соорудил, даже лентой сам обмотал. Это орудие пролетариата сейчас пригодилось. Точил его Никита тоже сам, старательно, до бритвенной остроты.
На эпитеты Пригоршня сил не тратил. С уханьем и кряканьем он рубил горечавку, как будто был мексиканцем, прорывающимся сквозь джунгли. Энджи помогала в меру сил, постреливая по особо наглым кустам.
Кажется, силовое преимущество было на нашей стороне.
Я бросился к друзьям.
Боевая ярость не вернулась, напротив, накатывала усталость, но я превозмогал ее и сражался. Никита глянул искоса, кивнул: молодец, мол. И продолжил свое занятие. Действовал он методично, как газонокосилка, и горечавка дрогнула. Вот один куст, поправ законы физики, поджал ветки и покатился вверх по склону, другой, третий… Вскоре мы остались в относительной безопасности, враг бежал.
На поляне валялись, шевелясь, зеленые побеги, пытались куда-то ползти.
– Пакость, – резюмировал Никита, отпихивая ветку ногой. – Ядовитая, башка кружится. Ну и рожа у тебя, Химик!
Я и забыл про лицо и руки, но после слов Пригоршни сразу ощутил ноющую боль. Посмотрел на пальцы – они были покрыты мелкими пузырями, словно я повстречался с ядовитой медузой или обварился.
– У меня есть пентанол, – сказала Энджи, – помогает против ожогов. Давай, я тебя обработаю.
– Фигня твой пентанол, – Пригоршня полез в рюкзак, – я один раз из чайника обварился – не помогло. У меня регенератор есть, правда, немного, вот это – вещь.
Регенератор, он же, на нашем сленге, «заживлялка» – обязательный в аптечке сталкера элемент. Это не то, чтобы артефакт – в чистом виде в Зоне не найти. Но из некоторых мутирующих растений умельцы изготавливают порошок, невероятно ускоряющий заживление. Конечно, огнестрельное ранение не вылечишь, да и сломанную руку не заживишь. Но поверхностные раны на раз заращивает.
Велев мне сесть и закрыть глаза, Пригоршня присыпал химические ожоги на руках и лице. Я думал, что нам сейчас пригодился бы артефакт «кровь земли», который стоит копейки, но все считают, что вряд ли понадобится лечить ожоги.
– Повезло тебе, – резюмировал он, – неглубокие. А то была бы у тебя рожа под стать остальной шкуре.
– А что у тебя с кожей? – заинтересовалась Энджи.
В голосе ее было не только любопытство, но и забота.
Любой мужчина при таком сочетании насторожится. Хорошо, если тебя хотят просто затащить в постель, а ну как – в ЗАГС? Если уж женщина взялась заботиться, пора драпать. Нет, посочувствовать и пожалеть они могут – на то и женщины, инстинкты материнские никуда не денешь. А вот позаботиться женщина способна либо о ребенке, либо о другой женщине, особенно о беременной, либо о мужчине, которого уже присвоила. Такое замечательное свойство: они нас воспринимают как территорию, которую нужно сначала завоевать, а потом обжить, переделать под себя, расположиться с комфортом. Я не женоненавистник, но убежденный холостяк. Это Пригоршня готов добровольно влезть в брачные узы, по нему видно. А я пока поживу полной жизнью.
– Вражеская пуля, – отшутился я. – Никит, хватит сыпать эту дрянь, щиплет же.
– Потерпи, – проворковала Энджи.
С закрытыми глазами я был беспомощен. Ласковые, но крепкие руки девушки принялись втирать порошок в обожженные места. Так он, конечно, лучше действует, но боль была адская, я зашипел сквозь зубы.
Вот странно: в бою ран не чувствуешь. Порезы и даже дырки от пуль переносишь стоически. Один раз я даже вывих самостоятельно вправлял, а в другой раз с надорванной связкой на голеностопе вполне бегал. Но стоит опасности миновать – и готов от любой ерунды в голос орать. Да не только я, даже храбрец Пригоршня до дрожи боится зубного врача.
– Ну вот и все, – проворковала Энджи.
Я открыл глаза. Девушка склонилась близко, будто ожидая поцелуя. На заднем плане багровел и мялся ревнующий Никита.
– Тогда пойдем, – отодвинув Энджи, я поднялся. – Только не через болото. Попробуем его все-таки обойти.

Глава 9

Как говорилось в одном старом мультике, «растрепанные, но не побежденные», вышли мы из леса.
Солнце уже клонилось к горизонту, и свет его, оранжево-апельсиновый, больно бил по глазам. Приходилось щуриться, глядеть из-под ладони. Мы стояли на невысоком холме, у подножия которого текла, извиваясь и сверкая, мелкая неширокая речка, а сразу на другом берегу высились облупившиеся, окруженные бетонным забором с колючей проволокой, белые трех– и пятиэтажные здания совершенно точно не гражданского назначения.
– Глянь-ка, – удивился Пригоршня, – вертолетная площадка!
Синяя круглая площадка с желтой буквой «Н», и правда, угадывалась между домами.
– А что нам там, собственно, нужно? – поинтересовалась Энджи. – Порцию приключений на задницу? Даже мне понятно: под вечер соваться в здания не нужно. А с непонятной целью – и вовсе. Мы собирались дойти до Ядра, вторую половину карты я у Вика забрала. Зачем база?
– Ну… Надо. – Лаконично объяснил Пригоршня.
То ли Никита понял: здесь ему ничего не светит, то ли решил сменить тактику, то ли заподозрил подставу и перестал девушке доверять.
– Если Зона что-то подсовывает, нужно брать, – сказал я. – Просто отвернешься и пройдешь мимо – в следующий раз не повезет. На карте база отмечена. Путь лежит мимо нее. Тут далеко не все рационально, иногда нужно просто довериться интуиции. Да и вечереет уже. Лучше – под защитой стен. Пойдем, посмотрим, если нет ничего ужасного, там и заночуем.
– Моя интуиция, – заметила девушка, – подсказывает: туда соваться не стоит. В крайнем случае, если вы уперлись, давайте до утра подождем.
– В лесу? На открытом пространстве? Нет, Энджи, только не здесь. Еле живыми ушли. Не хочу знать, что по ночам в этих местах ползает, летает и бегает. И не хочу в землю закапываться, если выброс начнется.
– Думаешь, Андрей, внутри лучше?
Редко она называет меня по имени, а ведь сперва кривилась от «Химика». Да, отношения изменились, и не только между нами – мы перестали быть чужими людьми. Изменились отношения между Энджи и Зоной. Кажется, Зона приняла девушку. Иначе вряд ли Энджи дошла сюда даже с нами.
И еще, Энджи выглядит пободрее. И за весь долгий переход ни разу не попыталась прилечь в обморок. Она даже не очень бледная, осунувшаяся, да, но не изможденная. То ли скрытые ресурсы организма открылись, то ли Энджи приняла одну из двух оставшихся порций снадобья покойного Патриота, то ли сама Зона подпитывает девушку, дает ей силы дотянуть до заветной аномалии.
Хороший знак.
О том, что на самом деле она притворяется больной, давит на жалость, я старался не думать, но такой возможности не исключал.
– Уверен. Опасные места я чую…
– Да-да. – Чересчур энергично закивала Энджи. – Летучих мышей, например. Горечавку.
– Так то мутанты, – обиделся за друга Никита, – Химик аномалии чует, как пес, натасканный на наркоту.
– Аномалии там, конечно, есть, – пояснил я, – но если бы было что-то совсем страшное, я бы вас туда не повел.
Энджи упрямо закусила губу.
– Ладно. Но если нас сожрут, ты будешь отвечать.
Бетонный забор вокруг базы НАТО наводил на мысли вовсе не об американских, например, солдатах, ухоженных и вооруженных получше нашего, но о советской еще военной части, нищей, ободранной, со срочниками в стоптанных кирзовых сапогах непременно на несколько размеров больше или меньше необходимого. По верху тянулась ржавая колючая проволока, этакими спутанными клубками…
– А ведь тут не база, – пробормотал Пригоршня, – это зона.
– Ну конечно, – почти не слушая друга, отозвался я, – а ты как думал? Мы в Зоне, поздравляю.
– Не. В смысле – тюрьма это, Химик. Зона.
– Да быть не может… – Я завертел головой.
Никита прав. Вон – вышки торчат сторожевые. Можно, конечно, предположить, что с них бравые техасские парни обозревали периметр, только чудится в простых, уже покосившихся строениях неизбывно родное: тайга, лесоповал, пулеметчик в шинели, и несчастные зеки, удирающие в перекрестье прожекторных лучей.
Речку мы перешли, не замочив ног – она бежала по камням, больше похожая на ручей, мелкая и звонкая, быстрая – и оказались у гостеприимно приоткрытых ворот.
– Наверное, это и правда была зона, которая с маленькой буквы, – предположил я. – А потом, когда все случилось, ее заняли натовцы. Что строениям-то пропадать. И, посмотрите, в хорошем состоянии, место, опять же, подходящее: источник питьевой воды, просматривается округа хорошо. Если бы не американцы, наверняка бы наши к рукам прибрали.
– Точно. – Согласился Пригоршня. – Место годное.
Энджи стояла перед воротами, втянув голову в плечи. Пистолет-пулемет она держала в опущенной руке и постоянно озиралась, будто ожидая нападения.
Ворота скрипнули на слабом ветру.
Ну-с, приступим.
Карабкаться через стену, пожалуй, не вариант, хотя в столь заботливо приоткрытую дверь соваться не очень хочется. Мы с Пригоршней встали напротив ворот, и он потянул створку на себя. Скрипнуло, через образовавшуюся щель просматривался двор базы, заросший короткой травой, пробившийся сквозь щели в асфальте.
– Странно, – заметила Энджи, – а разве дорога не должна идти прямо к воротам? Как-то ведь подвозили преступников.
Мы ошалело переглянулись. И действительно. Стоит, значит, бывшая тюрьма, исправительное учреждение, на берегу реки, что тот Кремль. И не ведет к ней не то, что дороги – разбитой колеи. А натовцы как же внутрь попадали? На вертолетах? Да бросьте! Это же Зона. В ней вертолет не только бесполезен, но временами даже опасен. По крайней мере, так глубоко никто не смог бы залететь, сколь современными и точными картами не обладай.
– Загадка, – протянул Никита.
– Ага, все любопытственнее и любопытственнее.
Пригоршня одну за другой отправил во двор десяток гаек – ничего, упали ровно, хвосты легли самым обычным образом. Мы снова переглянулись.
– А ну как выброс? – тихо спросил Пригоршня.
Я понял, что он имел в виду: если останемся под открытым небом, до утра можем и не дожить. А так, на вид, безопасно все.
Мы распахнули створки пошире. Двор, как двор. Растрескавшийся асфальт, под вышкой – проржавевший автомобиль с оторванной дверцей – марку и цвет уже и не определишь. Ни скелетов, ни мумифицированных трупов, ни заметных следов самых распространенных аномалий. Разве что дальняя вышка ржавым пухом заросла, так на нее никто лезть и не собирается. Мирное место, будто люди сами ушли.
Только вот из сбивчивого рассказа желдака вовсе не следовало, что кто-то куда-то ушел по доброй воле, напротив, выходило, что натовцы обосновались здесь давно, капитально и надолго.
– Куда пойдем? – спросил Никита.
– Присматривать место для ночлега. А там – по обстоятельствам.
Темнеет поздней весной медленно, и в запасе у нас было несколько часов. Но помня предыдущие ночевки в Зоне я предпочитал, что называется, «перебдеть».
– Давайте к вертолетной площадке, – предложил Пригоршня, – я сверху видел, там, вроде, какой-то небольшой домик был. Вероятно – склад. Ну и спокойней там, чем в бараке с камерами ночевать.
Мы с ним согласились. Нам предстояло пересечь двор, пройти между двумя пятиэтажками и чуть дальше.
Двор мы прошли без приключений. Прямо перед нами было два обшарпанных здания с забранными решетками окнами. Нежилые и неуютные, они слепо таращились на наш маленький, ощетинившийся стволами отряд. Нам предстояло идти между ними, не протиснуться – спокойно пройти по дорожке метров пять-шесть шириной.
Разница между спокойным местом и подобной дорожкой, например, в Любече и этим проходом – примерно такая же, как между нарисованной на земле линией и натянутым над пропастью канатом. То есть, прохождение требует сноровки и спокойствия, и более – ничего.
Гайки снова упали как надо, и я смело шагнул в проход между домами.
Изумленно вскрикнул Пригоршня, ахнула Энджи, я оглянулся, но не увидел ни друзей, ни двора, откуда только что вышел.
Что за нафиг? Я стоял в крохотной комнатке с забранным решеткой окном под потолком, откуда пробивался тусклый свет. Вдоль стен – двухэтажные железные кровати с тонкими матрасами в продольную полоску. В углу – санузел, если это можно так назвать. Тюремная камера. Дверь в коридор была открыта.
Первой мыслью было: я все-таки сошел с ума.
Второй: я сошел с ума намного раньше, это – не камера, а психушка, куда меня сдали заботливые родственники. И все время, пока я якобы ходил по Зоне, я лежал под капельницей.
Третьей: фига, не дождетесь! Пусть другие с ума сходят, а я точно знаю: это Зона шутить изволит. Новая аномалия.
Вытащил из кармана рюкзака ПДА и на всякий случай посмотрел на экран. Однако, мое местоположение на экране отображалось, как и местоположение друзей. Они по-прежнему, если верить ПДА, стояли во дворе, а вот я был в правом от них здании на третьем этаже.
Дотянуться до окошка, чтобы дать знать о себе, я не мог. Поэтому настрочил Пригоршне сообщение: «Жив, здоров, почему-то на третьем этаже тюрьмы справа от тебя. Буду выбираться. Не суйтесь сюда, стойте на месте». 
И практически сразу получил облегченное «ОК».
Я поправил рюкзак, поудобнее взял винтовку и выглянул за дверь. Тюремный коридор был почти не освещен – только из дверей нескольких камер пробивался свет. Пришлось нацепить налобный фонарь и включить его.
Никого и ничего. Брошенная гайка показала, что путь чист.
Я шагнул.
Оп-па. По глазам ударил луч солнца, а по ушам – ветер. Проморгавшись, я обнаружил, что стою на крыше какого-то дома. Осторожно подошел к краю, глянул вниз – подо мной была вертолетная площадка. Кстати, не пустая. Вертолет тоже был, но не стоял, а валялся на боку чуть в стороне.
Да что же это?! Решив пока не беспокоить Пригоршню своими приключениями (судя по ПДА, они с Энджи оставались на месте), я принялся искать спуск. Балконов не было, и по веревке спуститься на землю я не мог – не за что было ее привязать, зато обнаружился люк, ведущий на чердак. С некоторым сомнением я приоткрыл его и заглянул внутрь: темно. Снова – фонарик: никакой видимой опасности, лесенка, ведущая вниз.
Только шагнул – лестница передо мной покачнулась, «поплыла». Я инстинктивно схватился за перила, но рука прошла сквозь пустоту. Мир размазался, меня словно окутал кокон из мутного стекла. Секунда и проступили очертания комнаты. Я снова оказался в закрытом помещении, на этот раз напоминающем медицинский кабинет: стеклянные шкафы, правда, пустые, стол и два стула… Тут было окно. Обычное, закрытое широкими жалюзи. Я раздвинул планки, выглянул, увидел кусок стены и двора.
Ничего не понимаю.
Можно, конечно, быстро убраться из кабинета, но не факт, что не окажусь где-нибудь еще. В такие игры с Зоной я еще не играл, Борхес какой-то, наркоманский приход, искажение пространственно-временного континуума в голове отдельно взятого индивида. Торопиться сейчас – загнать себя в западню. Я маякнул Пригоршне, мол, жив еще, стойте на месте, дальше не ходите, и сел за стол, чтобы все обдумать.
Собственно, данных о ситуации немного: я все еще жив, и при попытке куда-то попасть меня перекидывает в другое место. Есть ли в этом перемещении система? Сверился с картой: не прослеживается. Слишком мало я совершил «прыжков» для статистической выборки. При перемещениях, кстати, не возникает неприятных ощущений, даже голова не кружится, не глючит электроника, тот же ПДА, связь не обрывается – это значит, по крайней мере, что в параллельную вселенную я не провалился.
Брошенные вперед гайки, кстати, не перемещались – ни одна не оказалась у моих ног, когда я сделал шаг… Может быть, дело в массе.
Ладно. Допустим. По-прежнему негусто.
Ничего плохого со мной пока что не происходит. И все же я попал в аномалию, из которой не знаю, как выбраться. Назовем ее для краткости «телепорт».
Вроде, Телепорт срабатывает, когда я пользуюсь явными зонами перехода: дверьми, улочкой между домами, люком.
Все равно мало данных. Можно предположить что угодно, но выбираться-то надо.
Я встал и прошелся по кабинету.
Дверь, естественно, приоткрыта. За ней – коридор. Но мне туда, пожалуй, пока рано. Попробую для разнообразия выбраться через окно. Старая деревянная рама была заклеена «на зиму» газетой, под которой – слой утеплителя. Я оторвал его, посыпалась белая краска. Створка поддалась с трудом, но все-таки поддалась, удалось ее распахнуть и впустить в кабинет свежий ветер.
Я высунулся по пояс, глянул вниз: кажется, там спокойно.
Не порвется ли веревка меня под весом рюкзака? Хотелось бы верить. Я навязал узлов, надел рюкзак, проверил, надежно ли она закреплена на батарее отопления, и начал спуск, придерживаясь обеими руками и упираясь в стену ногами. Ничего не происходило. Только нервничал слегка, старался вниз не смотреть. Но расстояние в пятнадцать метров по веревке одолеет даже школьник.
Наверное. Когда до земли осталось метра три, я прыгнул. Больно ударился, попытался перекатиться, забыв про рюкзак, треснулся локтем об асфальт, взвыл от боли, зажмурился…
И, открыв глаза, обнаружил себя в абсолютной темноте замкнутого пространства.
Хорошо, фонарик не пострадал при падении. Я сидел на холодном полу, надо мной достаточно низко нависал потолок, по которому шли трубы. Подвал, наверное. Пахло сыростью и, неожиданно, озоном. Где-то рядом притаилась «молния» или другая аномалия. Вдалеке капала вода. Дверей видно не было, и ПДА не показывал, куда именно меня занесло – наверное, бетонные перекрытия экранировали радиоволны.
Попал, так попал. Я поднялся, решив осмотреться повнимательней. На одной из труб мелом было написано:
«Налево не ходи. Там тупик. Закольцовка».
Почерк показался знакомым. Елки, да это же – мой почерк! Послание самому себе! Голова закружилась. Ладно, спасибо тебе, неизвестный «я», пойдем направо. Как во сне, машинально проверяя путь на наличие аномалий, я потопал в указанном направлении. Вскоре там обнаружилась лестница.
Хоть это-то – не «закольцовка»?
Я стоял в просторном зале, расположенном, судя по всему, довольно высоко. В окна било яркое полуденное солнце… Стоп. Не удержавшись на ногах, шлепнулся на пол. Полуденное?! А должно быть закатное! Что, не только пространство, но и время с ума сошло? Тогда понятно послание «будущего я». И все меньше надежды когда-нибудь отсюда, из ловушки, выбраться.
ПДА молчал. Вообще, будто умер.
Неимоверным усилием заставил себя подняться и осмотреть конференц-зал.
Ровные ряды пластиковых стульев с откидными столиками, очень американских, очень официальных, стол президиума, за ним – белый экран, рядом – грифельная доска, исписанная мелом.
«SEED Project».
Ну-ка, ну-ка. Не этим ли мелом «завтрашний я» оставлял послания? На полочке у доски как раз белого мелка не хватает.
Английский у меня не то, чтобы свободный, но вполне приличный. Только неизвестный докладчик предпочитал использовать не целые слова, а аббревиатуры. Я подошел к столу и зашуршал бумагами. Собственно, из сумбурных записей я вынес только несколько пунктов: «Проект Зерно» активно разрабатывался. Он как-то связан с пространством и, кажется, временем. По крайней мере, с переносом в пространстве точно. Доска пестрела цифрами, ничего мне не говорившими и географическими координатами… Жаль, ПДА накрылся, можно было бы проверить… Разработку вели англоязычные товарищи. Они искали Зерно, чтобы использовать, и попутно пытались моделировать его свойства.
Так-так-так.
Зерно – это, точно, легендарное Зерно Зоны ли, о котором говорил желдак!
А моделирование свойств, видимо, привело к бардаку с пространством и временем на базе.
На столе президиума – распечатки, карты. Я придвинул стул и приступил к изучению.
Через некоторое время голова стала чугунной, зато происходящее слегка прояснилось. Раньше база располагалась совершенно в другом месте, ближе к Ядру. После эксперимента, совпавшего, насколько я понял, с Изменением, она возникла здесь. С пространственно-временным бардаком научились бороться – вывели систему. Увы, в записках говорилось «всем нам сейчас известную». Ну да, ну да. Всем известную…
Параллельно велись опыты по созданию «идеального солдата».
А это, надо полагать, желдаки.
«Идеальный солдат», покорный и бесстрашный, нужен был натовцам для поиска того самого Зерна. Покорными-то желдаки получились, но как побочка – крыша у подопытных поехала. А вот что за Зерно и зачем оно, сказано нигде не было. Я для порядка пересмотрел все бумаги, но более ничего интересного не обнаружил. Даже записки от «будущего я».
На всякий случай, вдруг где-то в переходах базы бродит прошлый я, взял лист бумаги и набросал все заметки, чтобы сэкономить ему время. М-да. От такой заботы попахивает раздвоением личности, «эффектом бабочки» и прочими мифами и страшилками современности.
Записку я пришпилил к доске и смело отправился к двери. Раз уж американцы научились пользоваться этой аномалией, и я научусь.
На то, чтобы вернуться в исходную точку, у меня ушло часа три. Больше я в комнатах, камерах, коридорах и залах не задерживался – ничего интересного не было. Пару раз встретил предупреждения, оставленные мной же. Вернувшись в самую первую комнату – тюремную камеру с маленьким окошком – я похолодел. А ну как встречу себя же и аннигилирую? В систему, честно говоря, так и не вкурил.
Пискнул ПДА, подключился. Я проверил сообщения: получалось, только что скинул исходящее Пригоршне. Закольцовка.
А ну как мое вмешательство нарушит ход событий, что-нибудь закоротит, и останусь я один-одинешенек в параллельной вселенной с невымершими динозаврами или другой пакостью?
Мелок из конференц-зала все еще был при мне. Я выбрал гладкую стену, включил фонарик и на всякий случай перечислил действия с момента попадания в «телепорт».
«Все нормально?»  – пришло сообщение от Пригоршни. И ничего, мир не рухнул, вихрь времен не стер меня, стены здания не рассыпались. От души отлегло. Я честно ответил, что все нормально, жив, здоров, но попал в неприятную аномалию и не знаю, как выбраться. Пригоршня поинтересовался, что за аномалия. После того, как я набил сообщение, ПДА молчал несколько минут, я продолжил упражнения в каллиграфии и настенной живописи.
Пришло сообщение от Энджи.
Кажется, я знаю, что это такое. Слышала от Вика. Решила, что байка. Тебя так просто не выпустит, есть всего несколько точек выхода. И несколько – входа. Если уже внутри, главное – оказаться вне стен. Где-нибудь на крыше. Оттуда – не в помещение, а на улицу. А то будешь мотаться. Кажется, только два здания связаны «телепортом». 
Вот так сюрприз! Обо всем-то наша дама слышала, обо всем знает. Подозрительно, конечно, если не вспоминать, что Вик был связан с натовцами, а значит, мог знать о причудах заброшенной базы. Правдоподобная версия, но уж больно много таких «правдоподобных» по отдельности совпадений.
Ладно, с паранойей разберусь потом. Я сообщил своим, что попробую выбраться, и начал припоминать, где меня мотало. «Вне стен» – интересно, а крыша подойдет? Правда, у меня нет веревки, чтобы спуститься, но…
И, закончив записи, я отправился в обратный путь.
На крыше вздохнул с облегчением. Кажется, Энджи права, «телепортом» связано только две постройки – те самые, между которыми мы собирались пройти. Жаль, про рассказ Вика она не вспомнила раньше. Внизу – вертолетная площадка. Тут Вик и Энджи дали маху: не два, а гораздо больше домов были связаны «телепортом». Или их сведения не точны, или же аномалия подросла.
Я встал на краю крыши, и, глядя вниз, прочувствованно прочитал известные в Зоне строчки пародии:

Сдыхает сталкер одинокий
В тумане Зоны голубом.
Что ищет он в краю далеком?
Что бросил он в краю родном?
Кругом – развалины, мутанты,
И аномалий дружный строй.
А он, мятежный, ищет арты,
Как будто в артах есть покой!

Мне предстоял спуск без веревки. Между прочим, с крыши пятиэтажки. Это когда внизу стоишь, кажется – фигня, а с крыши совсем другое впечатление.
Играть в человека-паука я не хотел, да и не смог бы. Ну, не альпинист я. Не скалолаз.
Звать на помощь Пригоршню? А если аномалия выросла, и друзья в нее вляпаются? Как много времени пройдет, прежде, чем мы встретимся на крыше? И встретимся ли вообще?
Осенило меня минут через десять тягостных раздумий. Как в том анекдоте – а что в камере нет стены, индеец Зоркий Глаз понял на третий день… Пожарные лестницы! База-то – явно советской постройки. Значит, все унифицировано, значит, лестница должна быть. Я обошел крышу по периметру и в дальнем, если смотреть от вертолетной площадки, конце нашел ее. Нижние перекладины были, естественно, забраны досками, чтобы на крышу никто не залез. Но с такой высоты я сегодня уже падал и жив остался.
– Дурак ты, Химик, – сказал я начинающему наливаться синевой небу, – и помрешь дураком. Пусть и образованным.
С тяжелым (будь проклята наша с Пригоршней жадность!) рюкзаком за плечами я начал спуск, постоянно ожидая, что окажусь в камере или в подвале. Но Зона, наигравшись, видимо, решила меня отпустить. Я бросил рюкзак на асфальт и сиганул следом, на этот раз приземлившись почти без синяков.
И тут же услышал выстрелы.
И, почему-то, паническое кряканье. Никогда не думал, что утки могут издавать звуки, полные ужаса, орать так. Стрелял точно Пригоршня и точно из дробовика. Бабахало знатно, отражаясь от стен. Радость от удачного спуска еще бурлила в крови, эйфория булькала пузырьками, щекотала в носу, и я не сразу понял, что происходит.
А ведь вряд ли Никита решил от нечего делать поохотиться на уток. Да и дробь у него такая – от птицы только перья останутся и кровавые ошметки…
А вот подключился пистолет-пулемет Энджи. Значит, плохо дело, на них напали.
Подхватив рюкзак – спина отозвалась резкой болью, плечи предупредили, что больше со мной ничего общего иметь не хотят, – я, задрав ствол винтовки в небо, побежал к друзьям.
Ну как – побежал… Насколько это вообще возможно в Зоне. Щедро разбрасывая гайки и каждую минуту ожидая «телепорта». Двигался я строго вдоль забора, сторонясь свисающих ржавых мочалок мха и периодически притормаживая. Когда я наконец-то обогнул пятиэтажку, пальба прекратилась.
Из-за угла я выглядывал осторожно, будто там меня поджидал полк военсталов со служащим военкомата во главе: а вы служили, уважаемый Андрей Нечаев? Уклоняемся? Добро пожаловать в армию, солдат!
Энджи и Пригоршня стояли спина к спине. Рюкзаки валялись у их ног. Вокруг – перья. И прямо перед сталкерами замер тритон-переросток.
Думаю, нет в нашей стране человека, ребенком, не ловившим тритонов. Забавные такие ящерки, мелкие, с палец, головастые, со смешными наростами жабр по обеим сторонам черепа, приплюснутыми мордами. Водятся в пруду. У некоторых еще вдоль хребта – гребень. Этакий водяной дракончик…
Но тварь, прущая на сталкеров, в аквариум не поместилась бы, разве что сдать ее в океанариум на вакансию акулы.
Было в тритоне-переростке метра три длины. Лапы заканчивались изогнутыми когтями, пасть открывалась на манер крокодильей, верхняя челюсть была подвижной, и усеивали ее острые зубы самого хищного вида. Унизанный шипами хвост молотил по земле.
– Аааа! – выразился Пригоршня. – Он, падла, бронированный!
А Энджи вдруг опустила оружие и шагнула к тритону. Я так обалдел, что не стал стрелять в мутанта.
– Хороший, хороший, – бормотала девушка, протягивая руку ладонью наружу, как собаке, – хороший, славный мальчик!
Белые, с крапинками зрачков, тупые глазки тритона настороженно уставились на нее.
– Ути, какие мы красивые! Какие мы замечательные! Тритон! Ко мне!
Огромная ящерица, конечно, не завиляла хвостом, но подползла, косолапя, к Энджи и обнюхала ее ладонь.
– Кто у нас тут шалит? – строго спросила девушка. – Это кто у нас тут хулиганит?! Плохая ящерица!
И шлепнула тритона по носу. Ящерица присела, вид она имела виноватый. Девушка быстро глянула на меня и одними губами прошептала:
– Стреляй.
Только тут я вспомнил про артефакт, вызывающий доверие к Энджи у людей и мутантов. Вроде бы, он забирал взамен время жизни.
Особо не раздумывая, я всадил пулю в глаз тритона. Он дернулся и затих, рухнув к ногам девушки.
– Андрюха! – заорал Пригоршня. – Брат! Живой!

Глава 10

Кроме трупа мутанта, во дворе базы обнаружилось несколько тушек уток – основательно покоцанных картечью, но все-таки пригодных для жарки. Никита собрал их, поясняя:
– Не мутанты, свежее мясо.
Я вспомнил сцену с кабаном-мутантом и глистами, и меня передернуло. А вот Энджи обрадовалась: соскучилась по неконсервированному мясу.
– Шустрый, сука, – объяснил Никита, кивая на тритона, – за утками гонял. Во двор ввалился, я – стрелять, а он уворачивается, что тот Нео, в глаз не попадешь. По туловищу лупишь, картечь отскакивает. Броня, блин. Вот Энджи и пошла его обаять.
Глаза Никиты светились любовью. То ли артефакт подействовал, то ли он уверился в правдивости Энджи. Я коротко пересказал свои приключения и резюмировал:
– Двигаться будем вдоль забора. Аномалия выросла. Пойдем в домик, что у вертолетной площадки.
– Что-нибудь новое узнал? – поинтересовалась Энджи.
– Узнал, – согласился я. – Во-первых, Зерно существует. Во-вторых, оно было нужно амерам, а значит, пригодится и нам: не верю я в добрые намеренья заокеанских друзей. Я, конечно, не патриот, но родной стране только хорошего желаю. Государство у нас, правда, хреновое, но страна-то – неплохая, да и народ вполне себе. Не хочется, чтобы американцы все развалили и нам демократию принесли, вроде как в Ирак. Обязаны мы, друзья, узнать, за чем натовцы охотятся. И перехватить это.
Пригоршня согласился искренне и радостно, Энджи – после некоторого раздумья и с натяжкой. Конечно, ее-то только лекарство от рака интересует. Кстати, хотел бы я, чтобы оным лекарством Родина завладела.
Нет, еще раз нет: я не патриот. Ни с большой, ни с маленькой буквы. Я не люблю государство, в котором вырос, не признаю «демократию», презираю правительство. Я просто считаю, что нашей стране нужно позволить встать с колен, а заокеанские друзья шанса не дадут.
Ворота базы хлопали на ветру, но тритонов-переростков из них не лезло.
Вообще тихо было на базе НАТО. Кстати, а куда подевались аккуратные американские аналитики, заседавшие в зале с пластиковыми стульями? Все население огромной базы, где проводились неудачные эксперименты по превращению людей в желдаков, то есть, суперсолдат? Где ученые, сталкеры, охрана? Куда люди-то подевались? Пригоршня и Энджи провели на базе всего полчаса, но я-то бродил дольше. Для них самым ярким переживанием стала встреча с шустрым тритоном, лопавшим уток, для меня – проект SEED, Зерно.
Как всякий житель бывшего СССР я не доверял закрытым разработкам, проводившимся в тюрьмах. Особенно если при этом ставили эксперименты на людях.
– А как думаете, – озвучил я вопрос, – куда они все делись?
Энджи поняла и ответила:
– Ушли, наверное. Сам же видишь, база пустая, брошенная. После Изменения ушли.
– Из-за «телепорта»? – продолжил я.
– Да нет, про «телепорт» они давно знали.
Ага. Хорошая осведомленность. Я-то в курсе, что аномалия старая, относительно безвредная, и что хитрые натовцы научились ею пользоваться, а может быть, даже приспособили под свои нужды: время экономить, в пространстве быстро переноситься. Но Энджи откуда это знать? Спрошу – ответит «от дяди Вика», и не прикопаешься. Поэтому озвучивать вопрос я не стал, просто отметку на память сделал.
– Мы болтать будем или пойдем? – встрял Пригоршня. – Туда, к отдельному домику. Утятины хочу. Желательно – в глине. Но можно и просто жареной.
Мы выбрали путь вдоль забора, тот, которым я пришел. Вечерело. Свет стал контрастным, тени – ярко-синими, и наползала с востока на базу ярко-черная туча, клубясь по краям белым и обещая дождь. В глубине ее вспыхивали фиолетовые молнии, поднялся ветер.
– Ничего, – бормотал Никита, – в помещении огонь разведем, только дверь приоткроем. Я такой шашлык из дичи организую – пальчики оближите.
Люблю грозу в начале мая. В середине и в конце тоже люблю.
Порывы ветра становятся ледяными и такими сильными, что гайки сносит, пыль и песок закручиваются в смерчи, бьют по глазам. Деревья шумят тревожно, ломаются мелкие ветви. Прямо под ноги, едва не ударив по голове, упала ветка тополя – с глянцевыми листьями и белыми «серьгами». Скоро пух полетит. Пахнет свежестью, пробирает до костей, инстинкты вопиют: в дом, придурок, в укрытие, под крышу, грядет буря.
Близится ночь. Гроза тоже рядом.
Короткими перебежками мы довольно быстро достигли вертолетной площадки. Вблизи было видно, что она давно заброшена – местами проросла трава, покрытие вздыбилось, валяющийся в стороне вертолет проржавел и явно не подлежал ремонту. Ветер набирал силу.
– Внутрь! – скомандовал Пригоршня.
Он срезал угол, подскочил к отдельно стоящему одноэтажному зданию с плоской крышей и дернул за ручку двери. Видно было, что створка поддается с трудом – ветер прижимает ее. Мы с Энджи подбежали к Никите. Друг уже заглянул внутрь:
– Чисто. Вроде склада.
Чувствуя себя героями фильма-катастрофы, нырнули в домик, и за нашими спинами хлопнула дверь. Тут же по крыше забарабанили первые крупные капли дождя.
Внутри было темно – пришлось включить фонари.
Домик оказался не домиком и не складом, а, скорее, ангаром, практически пустым: несколько канистр авиационного бензина, запчасти для вертолета – и все. Правда, в полу виднелась крышка люка, но я, памятуя недавно полученный опыт, не рискнул ее открывать.
Вентиляции и окон не наблюдалось, а Пригоршня уже четко настроился на пикник.
Стены были сделаны из листов гофрированной жести, поэтому стук дождя разносился, многократно усиленный, по всему домику.
Энджи вздохнула, скинула рюкзак, и повалилась на земляной пол, прикрыв глаза.
– Так дело не пойдет, – пригрозил Пригоршня. – Подъем. Будем окна делать.
Поднял «эмку» и начал стрелять в стену. Использовать винтовку в железном ящике – идея светлая и оригинальная. К тому моменту, как Пригоршня организовал «дымоход» мы с Энджи почти оглохли. Зажимали уши руками и материли нашего спутника. Когда стрельба стихла, грохот урагана показался нам колыбельной.
– Ну вот, – прокомментировал Никита, любуясь дыркой в дождливый вечер, – ща замутим костерок.
– Из чего? – поинтересовалась Энджи.
Пригоршня задумался. Утки, случайно им подстреленные, валялись у ног охотника. Разводить костер было не из чего. Взгляд кулинара упал на люк в подвал:
– В подвале наверняка полно рухляди!
– Хочешь в «телепорт» вляпаться? – поинтересовался я.
– Сюда аномалия не достанет, а там, в подвале, может, ящики для растопки.
Увы, далеко не всегда Пригоршня признавал превосходство разума над инстинктом. Он уже был возле люка, и уже тужился, поднимая ржавую крышку. Я сунулся к Никите – мало ли, что выскочит. Со скрипом крышка откинулась, и я невольно присвистнул: она скрывала лаз под землю, где угадывалась мраморная лестница. Мы с Пригоршней переглянулись, я посветил вниз фонариком: лестница уходила под уклон, вдалеке угадывалась стальная дверь. Вниз полетела гайка, запрыгала по ступенькам, звон утонул в реве стихии, бушующей за стенами.
– Вроде, чисто, – сказал Пригоршня, бросил еще одну гайку. – Что делать будем?
– Надо разведать, – рассуждал вслух я. – Посмотри, как все цивильно. Такое чувство, что за той дверью – что-то важное.
– Это может быть опасно, – предостерегла Энджи, подошла, глянула вниз.
– Мутантов бояться – в Зону не ходить, – махнул рукой Пригоршня и шагнул на ступени.
Ничего не случилось: он не исчез в портале, его не засосало в аномалию, не материализовался мутант. Сутулясь, он осторожно двинулся к двери, я – за ним.
– Мне что делать? – спросила Энджи и приготовила пистолет-автомат.
– Побудь пока здесь, у входа. Если опасности не будет, мы тебя позовем.

Мы зашагали по лестнице с оружием наготове, остановились напротив блестящего стального люка, похожего на корабельный, где красовалась табличка, не испорченная временем: «No admittance», правее нее была ручка в форме руля. Пригоршня ткнул в табличку:
– Что тут написано?
– Посторонним вход воспрещен, – перевел я. – Значит, нужно внутрь.
– А как открывать?
Закинув винтовку за спину, я принялся крутить руль из стороны в сторону. И вскоре мои усилия были вознаграждены: дверь тяжело открылась внутрь помещения. Кроме того, вдоль стен затрещали люминесцентные лампы – автоматически сработал генератор. Вообще автономное электричество в Зоне – роскошь. Выброс выводит из строя все, оставшееся на поверхности земли.
Пригоршня привалился к люку, открыл его, и мы вошли в небольшой предбанник, выложенный белой плиткой. На вешалке висели медицинские халаты и костюмы, за стеклом – верхняя одежда.
– Очччень интересно, – проговорил Пригоршня, толкнул белую дверь.
Лампы дневного света озарили секретную лабораторию.
Операционный стол, железный, как в анатомическом театре, не пустовал. На нем железными обручами на запястьях и лодыжках был надежно зафиксирован мумифицированный труп (то есть, в момент операции, возможно, не совсем труп). Наркозная маска валялась на полу вместе со скальпелями и лотком для использованных бинтов и инструментов. Надрез на черепе, очень характерный, выдавал будущего желдака. Труп разинул рот, демонстрируя ровные белые зубы, что намекало на молодость подопытного.
Троих его мучителей в зеленых брючных костюмах и масках возмездие настигло тут же. Один натовец лежал.
Видимо, эксперимент проходил во время Изменения, и человек погиб под ножом.
– Что там? – донесся голос Энджи. – Вы живы?
– Все нормально, – отозвался Пригоршня. – Тут лаборатория. Можешь спускаться.
Так вот, где их производили – идеальных солдат Америки.
В подвале, надежно заэкранированном от аномального излучения Зоны.
Вспомнилась история психиатрии: когда только отрыли лоботомию, по Америке колесили фургончики, в которых врачи быстро и дешево делали эту операцию. Подросток неуправляемый – добро пожаловать, сделаем тихим! Теща достала? Давайте к нам, больше не вмешается в ваши дела.
Хирургическим вмешательством в мозг пытались изменить желдаков. Изменили. Сделали послушными дебилами.
– Вот уроды, – возмутился Пригоршня. – Ты посмотри на его форму! Это ведь не зэк, а наш брат-сталкер, из группировки «Воля».
Сразу подумалось о том, сколько пропавших сталкеров сгинуло в аномалиях и погибло от лап мутантов, и сколько пали жертвами натовцев. Удобно устроились, натовцы. Не факт, что всех жертв эксперимента оставляли в живых, как желдаков. Себе я пожелал бы смерти. Представлю, что превращусь в дебила, и волосы дыбом встают.
Энджи задумчиво уставилась на подопытного, обхватив себя руками.
– Совсем оборзели.
– Ты что! – деланно возмутился я. – Они несут свет демократии нам, варварам.
– Ну его, – вздохнул Пригоршня. – Даже утки расхотелось.
Мы обыскали помещение, нашли еще несколько подсобок, в одной стояли автоклавы, во второй хранились медицинские инструменты и приборы, поросшие пятнами плесени.
– Ничего полезного, – резюмировал Пригоршня и громко чихнул. – Пойдем отсюда, сыростью воняет.
По лестнице мы поднялись наверх. За стенами гудел ураган. Барабанный бой капель дождя слился в монолитный гул.
– Рябят, – позвала Энджи, – мальчики, гляньте-ка!
Она сдернула тряпку, закрывающую дальнюю от двери стену, и за ней обнаружился арсенал. Мы, как во сне, подсвечивая фонариками, подбрели поближе. Аккуратно, рядами, стояли винтовки. На полках, как на витрине, разложены были пистолеты. Отдельно, в ячеистых ящиках, лежали гранаты.
И ножи, ножи на подставках…
И камуфло – «мультика́м», натовское родное, не что-нибудь, аккуратными стопками. Ботинки расставлены по размеру.
Пригоршня шумно сглотнул слюну:
– Мальчики и девочки, мы – в раю.
Даже мне, не армейскому, не фанатику разнообразного оружия, было видно, насколько все качественное. Да, наши «эмки» – очень и очень достойные образцы, наверное, лучшее, что можно купить за деньги в Зоне. Но здесь было собрано то, о чем мы только читали – натовцы не продают оружие на нашей территории. Были здесь штурмовые модульные винтовки «SCAR» бельгийского производства, с подствольным гранатометом и без, длиннодульные, изящные, черные. И для ближнего боя – с укороченным хищным стволом. И британские Enfield SA-80, длинноствольные, удобные в руках, выглядящие футуристически. И немецкие модульные карабины HK416, внешне похожие на бельгийцев, и американский «Бушмастер», в девичестве – «Массада», и пистолеты Heckler-Koch USP, универсальные, на американский рынок ориентированные, сорокового калибра, ничуть не хуже любимого моего «глока»; и американские Smith &amp; Wesson «Military and Police» – тезки знаменитого, легендарного даже револьвера. И осколочные ручные гранаты M67 американского же производства… Были и немецкие гранаты – ручная наступательно-оборонительная DM51. И не по одной единице. Все это оружие я знал, но только по картинкам в сети и горячим обсуждениям на форуме…
– Богато живут натовцы, – пробормотал Пригоршня. – Ты смотри! «Бушмастер»! Клевая вещь!
– Ну не знаю, – пожал плечами я. – По-моему, громоздкий он какой-то. «Булл-пап» мне больше нравится.
– А! – махнул рукой Пригоршня. – Много ты понимаешь, штафирка! Компоновка «булл-пап» – вчерашний день!
– А «Таворы»? – съехидничал я.
– «Тавор» – вещь, – согласился Пригоршня. – А «Энфильды» – говно. Их еще после «Бури в пустыне» сами англичане материли. Песку нажрутся – и заклинят.
– Откуда у нас песок? Чай, не пустыня!
– Зато грязищи хоть отбавляй! А вот «Бушмастер» – он же по надежности, как «калаш»! Ни грязь его не берет, ни вода!
– Ну так и таскай «калаш», если он тебе так нравится, – предложил я.
– «Калаш», конечно, гениальный автомат, – согласился Пригоршня. – Но свое отслужил. Морально устарел. Неудобный он, вот. Дешевый – да, простой – да, любого папуаса можно научить за полчаса, но дизайн… Сейчас в ходу модульный дизайн. Вот смотри: я ж из «СКАРА» за пять минут и без всякого инструмента могу сделать десять разных винтовок. Надо снайперку – ствол длиннее поставлю, приемник под натовский патрон семь шестьдесят два с утяжеленной пулей, оптику сверху. Надо штурмовую – ствол короче, патрон от «калаша», коллиматор. Надо для ближнего боя – фонарик повешу, ствол еще короче, приклад сложу. Конструктор, блин!
Глаза у Пригоршни горели, как у ребенка в кондитерской.
– Или вот «Хеклер-Кох УСП»! – продолжал вещать он. – Лютый пистолет! Одних только комбинаций УСМ у него с полдюжины! Хочешь – с предохранителем, хочешь – с рычагом безопасного спуска, открытый курок, скрытый курок, удлиненный ствол с резьбой под глушак!
– «Глок» надежней.
– Тут спорить не буду. Но я не об этом, – завелся Пригоршня. – Вот я американцев, например, вообще не люблю. Да и всех натовцев скопом. Но уважаю! У нас как делают? Придумали хороший автомат – тот же «калашников» – и все, трава не расти! Будем клепать этот автомат миллионами полвека, только калибры менять под нужды времени. Конкурентов-то все равно нет, госзаказ, так его и разэтак. А в результате боец таскает с собой оружие полувековой давности, когда его вероятный противник вооружен по последнему слову техники. Ух, гады! А все от того, что у них этих фирм оружейных, да конструкторских бюро – хоть жопой ешь, а у нас только «ижмаш»…
– Короче, – перебил я словоизлияния Пригоршни. О судьбах армии и оружейной промышленности он мог трепаться часами. – Что брать-то будем?
– Зависит от тактической задачи, – важно заявил Пригоршня.
Я задумался. Задачи могут возникнуть самые разные, а переть-то оружие на себе! Конечно, будь воля десантника, он бы все забрал, да только как? Значит, надо выбирать. В конечном итоге, не так важно, какой ствол ты возьмешь, сколько боеприпасов к нему у тебя будет. Потому что это только у ножа патроны не кончаются, а любой «Бушмастер» или «Тавор» без патронов – бесполезная железяка.
Поэтому, если исходить из базовой грузоподъемности нас троих, брать надо было что-то малокалиберное, вроде наших «эмок», под натовский патрон пять пятьдесят шесть, и забыть про более крупные калибры. Когда каждый патрон весит на пару грамм меньше, это кажется пустяком, но когда ты тащишь на своем горбу пару сотен этих патронов, все воспринимается по-другому.
– Лучше сюда прийти еще раз специально за оружием, – посоветовала Энджи, наблюдавшая за нами со стороны.
Пригоршня ткнул пальцем в потолок:
– Дело говорит.
Но была тут одна загвоздка. В современной военной доктрине что натовской, что отечественной, введение малокалиберного боеприпаса было призвано не столько облегчить жизнь бойца, сколько увеличить количество раненых противников. Именно раненых, а не убитых. Потому что убитого в землю зароют или домой в гробу отправят, а раненого надо с поля боя унести, в госпиталь доставить, там его лечить-кормить-содержать, а потом либо обратно вернуть в строй, либо пенсию по инвалидности платить. Экономически выгоднее ранить врага, а не убивать. Но мы-то не на войне, нам мутантов мочить, а значит, надо что-то тяжелое, мощное, убивающее.
Я еще раз огляделся. Нам бы парочку дробовиков в компанию к АА-12 – только не таких прожорливых до патронов. Можно помповых, но лучше полуавтоматы. Если мне не изменяет память, но вооружении американской армии состояли «Моссберги-590» – агрегаты простые и надежные, как лопата, и даже имеющие крепления под штык-нож. Но «Моссбергов» в хранилище не было – зато нашлись «Бенелли-Супернова», итальянские, изящные, надежные, а самое главное – с редуцированной отдачей. У «Бенеллек» хитрая автоматика, работающая за счет отдачи и тем самым ее компенсирующая, а значит, даже Энджи сможет спокойно стрелять из двенадцатого калибра.
Она, кстати, замерла чуть в стороне, скрестив руки на груди и скептически за нами наблюдая – наверное, мы производили на девушку впечатление детей в магазине игрушек.
Теперь пистолеты. Как Пригоршня не нахваливал «Хеклеры», у меня к ним душа не лежала. Уж больно сложен «Хеклер-Кох», в девичестве «Маузер» во всех своих конструкциях, слишком замысловат плод сумрачного тевтонского гения. То ли дело товарищ Кольт со своим бессмертным 1911! Круче изобретения Джона Браунинга, известного как «Кольт-1911А1», на мой взгляд, только «глок» – но тут не было ни «кольтов», ни «глоков» под серьезные калибры.
Зато нашелся «Зиг-Зауэр» под калибр триста пятьдесят семь «зиг» – разработка для американской Секретной службы, те же девять миллиметров, но мощности в патроне – как в «магнуме», пробивает что угодно, особенно если пуля со стальным сердечником.
Что же до выбора штурмовых винтовок, то был сильный соблазн сменить «эмки» на ХК-416 – пожалуй, единственный плод «Хеклер-Коха», который мне нравился. Видел я как-то видео, как эту винтовку мучили – и в воду макали, и в грязь окунали, и танком по ней ездили – ничего ей не делалось. Не модульная система, не «булл-пап» – а классическая схема, проверенная десятилетиями, и высочайшее качество исполнения. И магазины от М-16 к ней подходят, что немаловажно.
Все свои соображения я изложил Пригоршне, на что тот наморщил лоб и заявил:
– Нет, я не согласен. Раз уж у нас такой выбор оружия – надо брать что-то этакое, что хрен где еще найдешь. Например, пулемет.
Я вздохнул.
– Ну да, конечно, – сказал я. – Куда ж мы без пулемета!
Пригоршня иронии не оценил.
– Пулемет – это сила. Помню, нас как-то прижали к земле три пулеметчика – так весь взвод лежал и пукнуть боялся, пока у них патроны не кончились. Огневая мощь, слыхал такое понятие?
– Вот-вот, «пока патроны не кончились». И сколько ты патронов с собой унесешь? Цинк, два?
– Зачем цинк? Ленты возьмем.
– И перемотаемся, как революционные матросы.
– Как Рэмбо! – заржал Пригоршня. – Не, ну серьезно, Химик, давай пулемет возьмем? Ну хотя бы «Миними». Или «Негев», нутром чую, тут где-то должен быть «Негев»! Я сам понесу, и патроны тоже! Ну давай!
– РПГ брать не будем? – съязвил я. – Или там минометик какой-нибудь? Миниган ручной, пушку авиационную? Гаубицу?
Пригоршня обиделся.
– Че ты сразу прикалываешься? Да в серьезном бою наших «эмок» хватит на пять минут огневого контакта. А потом – в рукопашную? Или из «глоков» палить? А с пулеметом, если кинжальным огнем, можно долго держаться!
– Пригоршня, – сказал я укоризненно. – Мы не на войне. Мы в Зоне. Мы ни с кем не собираемся вести затяжные кровопролитные бои. Давай мыслить рационально.
– Я вообще не понимаю, – впервые подала голос Энджи. – Зачем что-то менять? У нас же есть оружие!
Видно было, что очень нравится ей ее пукалка П-90 – навороченный «дырокол» калибра пять и семь десятых миллиметра. Она, конечно, очень удобная машинка, но предназначена для делания дырочек в бронежилетах, а не для убийства мутантов – пробивающая сила у остроконечной пули высокая, а останавливающее действие – никакое.
Едва не капая слюной, Пригоршня протянул руки к ближайшей винтовке. При этом он наклонился, и луч фонаря высветил ржавые пятна на стали оружия.
А дальше все происходило очень и очень быстро. Едва Никита коснулся «Скара» – оружие рассыпалось ржавой трухой. И пошла цепная реакция.
«Хеклер-Кохи» взрывались, как гриб-дождевик, если на него наступить, рассыпался в труху «мультикам», гибли «Зиг-Зауэры», «Бушмастеры», и где-то, надо думать, с тихим, едва слышным хлопком приказывали долго жить обожаемые Пригоршней пулеметы.
Происходило все почти беззвучно и очень быстро – не детонировали гранаты, не скрежетало железо: будто моментально состарившееся оружие оставляло кучки ржавой пыли. Как завороженный, я потянулся к «Массаде» – и винтовка, еще недавно такая красивая, внушающая уважение, с тихим вздохом потеряла целостность. Труха некоторое время держала форму, повторяя контуры оружия, но достаточно было моего дыхания, чтобы она разлетелась, взвилась в воздух.
Дробовик «Бенелли-Супернова», черный, матовый, казалось, не был тронут ржавчиной, и Пригоршня кинулся к нему, чтобы спасти – у Никиты включились инстинкты родственные тем, что заставляют бросаться в огонь за гибнущим имуществом. Долю секунды он даже держал «бенельку» в руках, довольно улыбаясь, но почти сразу выражение блаженства сменилось ужасом, напарник встряхнул ладонями – все та же оранжевая пыль взвилась в воздух – и оглушительно чихнул.
Пахло металлом.
Обдавая нас облаками рыжей пыли, распадалось драгоценное наследие НАТО.
Энджи аж вскрикнула от неожиданности.
Пригоршня, потеряв последнюю надежду хоть что-то спасти, вцепился в поля ковбойской шляпы и выдал «большой боцманский загиб», не переставая чихать.
– Только… Что-то стоящее… столько вещей!.. Мать твою, Зона, в душу за ногу через пень-колоду, да как можно-то!
Горе его было неподдельным. Казалось, Никита вот-вот заплачет над утраченными возможностями.
А я почему-то воспринял спокойно. Переполненный впечатлениями мозг родил простое объяснение: стремясь постичь свойства Зерна, чем бы оно ни было, американцы заигрались с пространством и временем. Шутки с основными категориями даже Зона не склонна долго сносить. Они пытались изменить человека, чтобы он достал Зерно. И получили бесполезных желдаков. Они пытались подчинить время – и время восстало против них.
Наверное, сама Зона нашептала мне откровение.
Пока Пригоршня печалился над истлевающими вещами, я размышлял.
Точнее, мною размышлял кто-то другой.
Мы вправе выбирать оружие. Собственно, наш путь по Зоне – и есть выбор оружия. Будь то ствол, поступок или человек. Мы сражаемся с Зоной, она воюет против нас. Точнее, она играет нами по ею же выдуманным правилам. Мы не в силах ни постичь этого, ни изменить – только противостоять, насколько пешка может противостоять игроку. Иногда получается.
Итак, мы выбираем только оружие, остальное – даже путь, даже спутников за нас чаще всего выбирает Зона.
Если же мы наглеем, если хотим управлять Зоной – мы гибнем. Не раз и не два уже я сталкивался с этим. Зоной нельзя повелевать.
Ее свобода – то, на чем стоит наш мир.
Мы же – часть Зоны, не так ли? Мы не видим жизни вне ее.
И вот приходят натовцы. Их база перемещается с место на место, и ушлые американцы хотят это использовать. Все сплетается в одну ниточку, натянутую, ведущую к Зерну.
Естественно, Зона оборвала ее. Выпавшая из времени база начала разрушаться.
И сейчас первыми гибли такие желанные, такие понятные пистолеты и винтовки.
– Ладно, – проговорила Энджи. – Дерьмо случается. Живем, и это главное.
Я очнулся, тряхнул головой. По жести барабанило слабее – дождь стихал. Сквозь пробитую Никитой дырку в стене все еще сочился мягкий вечерний свет. И веяло из отверстия ночной свежестью.
– Брось, Никита, – сказал я. – Давайте лучше устроим привал. Отдохнем. Пожарим уток. Пусть даже они тиной воняют и жесткие. А утром двинемся дальше. Уверен, нам во что бы то ни стало нужно найти Зерно.

Глава 11

Утром мы вышли наружу.
Путь лежал на запад. По поросшим лютиком и сурепкой, желтым, умытым ночной грозой полям. По березовым перелескам. Мимо виднеющегося справа, километрах в двух, одинокого покосившегося домишки.
К середине дня мы должны были почти достичь цели.
Нам остался последний рывок – миновать лес, за которым начнется самое интересное. Как выглядит Ядро, мы понятия не имели, что нас там ждет – тоже. При мысли об этом выделялся адреналин, и сердце начинало частить. Наверное, что-то похожее чувствует боксер, выходящий на ринг бороться за титул чемпиона мира.
По сути нам осталось обогнуть невысокий холм, алый от проросшего здесь дикого мака, и здравствуй, неизвестность. Я глянул на попутчиков: Пригоршня сосредоточенно жевал травинку, Энджи щурилась, будто целилась в коллиматорный прицел. Это мы грязные, небритые, а она будто только из салона красоты: губы яркие, глаза горят, волосы она сплела на затылке, чтобы не мешали, выбившиеся из прически темные локоны подчеркивали белизну ее кожи.
Еще меня беспокоили натовцы. На их месте я скопировал бы карту и шел за нами на безопасном расстоянии, так что расслабляться не стоит. Да и по-прежнему неизвестно, заодно ли с ними Энджи. Если это так, жаль, конечно: Пригоршня будет страдать. Но ничего, он отходчивый, недельку помучается и воспрянет. Потом снова в кого-нибудь втюхается.
Никита держался по мере сил галантно и уважительно, девушка перестала над ним подтрунивать и спокойно принимала знаки внимания. Мне казалось, ей хотелось, чтобы на его месте был я. Н-да, прав был Пушкин: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей.
– Ну, что? – с азартом проговорила Энджи, отгоняя комара. – Нас ждут великие дела. Легендарные сталкеры и хвост в лице меня идут спасать Зону!
– Ну чего ты так про себя? – прогудел Пригоршня. – Ты вполне себе боевая единица.
Она улыбнулась:
– Да ладно тебе, хватит льстить, – и стрельнула глазами в мою сторону.
Сосняк темнел в сотне метрах от нас, шелестел, скрипел и ухал, качал остроконечными верхушками, будто приглашая прогуляться. Над ними, клубясь, текли низкие облака, казалось, еще немного, и они нанижутся пузатыми боками на деревья.
На нос упала капля, другая скатилась по щеке. Вот только дождя не хватало для полного счастья! Зона будто услышала мои мысли, уронила еще пару капель и решила повременить.
Пригоршня сунул руку в карман и извлек гайки, кинул одну перед собой, качнул головой – идем, мол, и не спеша пошел ее поднимать. Пока он рыскал в подорожнике, Энджи бросила гайку – она на миг зависла аккурат над замшелым пнем, махнула хвостом из бинта, и ее закружило, завертело с тихим свистом.
– «Центрифуга», – проговорил Пригоршня и швырнул гайку левее, ближе к холму. – В Зоне не расслабишься.

* * *

– Химик, – позвала Энджи, – возьми.
Она достала из нагрудного кармана карту, точнее, вторую ее половину, развернула и протянула мне.
До Ядра, обозначенного размытым желтым пятном, было километра четыре напрямую, отмеченный маршрут пролегал полукругом, по окраине леса. Видимо, в чаще было опасно, и правильнее сделать крюк. Что ж, доверимся Картографу.
На пути были обозначены точки мутантов – жаль, не подписано, что именно там водилось. А вот розоватая линия, похожая на хвост кометы, мне очень и очень не нравилась. Но ничего, прорвемся.
Пригоршня ткнул в нее пальцем:
– Что за ерунда?
Я пожал плечами, свернул карту и сверился с ПДА: мы по-прежнему были одни – три точки, мигающие зеленым.
Пригоршня неспешно направился подбирать гайку. Энджи выглядела вполне здоровой. Никита махнул рукой, и мы пошли за ним с оружием наготове.
Двигались цепью: Пригоршня первый, я замыкал. Предчувствие опасности щекотало нервы, и это хорошо: расслабляться нельзя, остался самый опасный участок пути, а потом мы набьем контейнеры артефактами, перепрячем Зерно – нельзя допустить, чтобы оно досталось врагу. И, конечно же, отыщем «панацею» для Энджи.
Метров сто мы плелись вдоль сосняка по вырубке, поросшей молодыми деревцами, а потом углубились в лес, пахнущий озоном, грибами и прелой травой. Вместо подлеска тут были заросли папоротника, влажного после недавнего дождя, и штаны намокли, прилипли. А еще сырость притягивала жаб, и тут их было немерено, я чуть не наступил на одну. Растопырившись, она шмякнулась на хвою и уставилась на нас.
По широкой дуге обогнули примятый папоротник – там притаилась какая-то гравитационная аномалия. Поднялись на невысокий пригорок. Пригоршня приложил палец к губам, замер:
– Тссс! Слышите?
Мы остановились, затаили дыхание.
– Что? – шепнула Энджи.
– Слушайте.
Поскрипывают ветви деревьев, свистит ветер, стрекочет кузнечик, в прошлогодней листве шиповника шуршат то ли мыши, то ли жабы, звенят комары над ухом… Нет, не комары. Комаров как раз-таки и нет. Но откуда этот звон? Он то стихал, то нарастал и напоминал едва заметное жужжание высоковольтных проводов.
– ЛЭП? – спросил Пригоршня. – Хмм, но ничего такого нет.
– Не нравится мне это, – предполагая, что стрекочет электрическая аномалия, я швырнул перед собой гайку, но она беспрепятственно пролетела метров тридцать и затерялась в опавшей хвое.
Никто не решился поднимать ее. Здесь, вблизи Ядра можно на любую пакость нарваться: Зона охраняет Зерно. Но ведь она должна знать, что мы с миром, мы не желаем ей зла.
Наконец Пригоршня собрался с духом и шагнул вперед, замер, как вкопанный. Еще шагнул и, шумно выдохнув, потрусил к гайке, поднял ее и снова бросил вперед. Мы пошли за ним след в след.
Потихоньку мы спустились с пригорка на заболоченный участок, где между лужами с темной водой выступали замшелые кочки, на которых росли чахлые пожелтевшие сосны. Я едва не споткнулся о поваленную металлическую табличку, обмотанную гнилой колючей проволокой, поднял ее и оторопел: там был выцветший, но вполне узнаваемый значок радиации.
Но почему молчит счетчик Гейгера? Показав табличку остальным, я глянул на ПДА и выругался: он как с ума сошел. Стрелка компаса крутилась против часовой стрелки, на экране вспыхивали и гасли столбцы зеленых цифр.
– Сдохли ПДА, – резюмировал я. – Теперь нужно внимательно следить, чтоб не сбиться с пути.
Пригоршня поставил рюкзак, достал налобный фонарь, включил:
– Батарейки тоже сели. Что за ерунда?
– Блииин, – протянула Энджи. – А как идти-то? Компаса нет, ориентиры на карте не обозначены, даже солнце спряталось.
– Давайте уйдем с зараженного участка, – предложил я и потопал назад, поглядывая на черную стоячую воду.
Не так давно я читал, что можно ориентироваться по мху на стволах деревьев, но здесь либо мха не было совсем, либо деревья окутывал сплошной ковер сероватого лишайника. Самое скверное, в пасмурную погоду в лесу элементарно потерять направление, а это в нашем случае смерти подобно.
Остановились на середине холма. Пришлось снова сверяться с картой: да, вот едва заметные штрихи болота, наша тропка – вдоль него и налево. Но болото – последний ориентир, дальше начинается сплошной лес.
Энджи, шевеля губами, смотрела на серое небо, будто просила солнце выглянуть.
– Пока все понятно, – успокоил я. – Дальше будем надеяться, что распогодится. Налево идем.
– Налево, каждый мужчина имеет право на лево! – улыбнулся Пригоршня и подмигнул Энджи, на что она сказала:
– Тебе только направо можно, ты не женат.
– Это пока. Пойдешь за меня замуж? – спросил он то ли в шутку, то ли всерьез. – Ну а че, чем я не эээ… кандидат? Деньги водятся, со мной не скучно…
– Выживем, тогда ясно будет, – ответила она серьезно, и Пригоршня просиял, а я не удержался от подколки:
– Никита, знаешь, как женятся в Средней Азии?
– За баранов, что ли? – усмехнулся Пригоршня.
– Ну да.
– Два стада диких кабанов, – сказала Энджи. – Тогда подумаю.
– А по рукам!
– Я ж сказала – подумаю.
Мутанты нам почему-то не попадались, аномалий тоже было умеренное количество. Казалось бы, радуйся, но мне происходящее не нравилось. Сколько раз такое было: затишье – к неприятностям. И если Пригоршня, обнадеженный дамой сердца, развеселился, то я, наоборот, был настороже.
Странный звон не стихал, но и не усиливался, и если сначала он выматывал нервы, то теперь мы к нему привыкли. Настораживало, что живности было мало, даже пичуги куда-то подевались и мыши попрятались, как перед выбросом. Но нет, я бы почувствовал, к тому же ветер был, и интуиция, которая столько раз спасала наши задницы, молчала. Зато появилось несметное множество грибов: и поганок, и лисичек, и огромных, с красными шапками, сыроежек.
– Грибы для тещи, – проговорила Энджи. – Съешь, пятнами покроешься и облысеешь. Есть у кого враги вне Зоны? Самое оно.
– Коварная женщина, – оценил Пригоршня.
Энджи впала в некое подобие эйфории, движения ее стали разболтанными, в глазах плясали искры, она ожила, но перемены в ней меня тоже не радовали – организм мобилизовался перед рывком. Как бы истощение не наступило раньше времени.
Когда вышли на небольшую поляну с пожухшей травой, Пригоршня вскинул руку, и мы замерли. Поляну усеивали трупики ворон. В нос ударил пряный запах разложения. Гайка показала, что на поляне безопасно, но мы все равно пошли в обход, стараясь не смотреть на ворон с раскрытыми клювами. Наверное, их убил недавний выброс, но может, и что похуже.
В лесу перевели дыхание и опять двинулись цепью, теперь я шагал впереди.
– Я все думаю, та розовая ерунда на карте, ну, закрашено то место, куда идем, – сказал Пригоршня. – До нее ведь совсем недолго. Как бы не дрянь психическая…
Энджи прыснула.
– Психотронная, – поправил я. – На всякий случай готовимся. Помните, как меня повело? Действуем так же. Если вдруг что, разрешаю прострелить себе ногу, только коленную чашечку пожалейте.
– Ни разу не вляпывалась, – призналась Энджи. – Они смертельные?
– Всякие бывают, – проговорил Пригоршня. – Одни тоску нагоняют, другие видения всякие, третьи с ума сводят. Слышал, есть такая гадость, ступаешь в нее – и стареешь, выходишь дряхлым стариком. Ужасно. Она как будто жизнь высасывает. Ворон дохлых помнишь? Наверное, в такую штуку попали. Вот так идешь себе расслабленный, гайки бросаешь, радуешься, что все хорошо, хлоп! И хана. Так что внимательно смотреть надо, каждое дохлое насекомое обходить – мало ли.
Я оглянулся на Пригоршню: вещая, он преобразился, раздулся от гордости, как воркующий голубь. Наконец он продемонстрировал Энджи свое превосходство. Что-что, а Зону он понимал отлично.
Энджи кивала, поглядывая по сторонам.
– Ты слушай-слушай, Никита дело говорит, – посоветовал я и смолк.
Все мы замерли, услышав стон. Столько в нем было тоски и страдания, что волосы встали дыбом. Стон повторился уже ближе.
– Что это? – прошептала Энджи, сглотнула, приготовила пистолет.
– Может, имитатор, – ответил насторожившийся Пригоршня. – Тварь уродливая, но безобидная. С одного выстрела дохнет. Она только новичкам страшна.
– Я такую тварюку видела, – кивнула Энджи. – Таскалась как-то за мной. Неприятно, но не смертельно.
Мы пошли медленнее и осторожнее, и правильно, потому что в двадцати метрах, между кустами папоротника угадывалось зеленоватое мерцание «оксида». Убить не убьет, но покалечит. Видел одного неудачника, которому обожженные ноги ампутировали до колен.
Простонали ближе. Я скривился. Имитатор но на психику давит. Обогнув «оксид», мы потопали дальше. Вздрогнули, когда стон донесся чуть ли не из-под ног. Энджи развернулась прыжком, прицелилась и воскликнула:
– О, господи.
Мы проследили направление ее взгляда, я вскинул винтовку, Пригоршня – дробовик. Разлапистые листья папоротника шевелились, там угадывалась человеческая голова, макушка вся в язвах, неестественно, как у кузнечика, вывернутые колени, смятые стрекозиные крылья.
– Неее, – протянул Пригоршня, прицелился. – Это не имитатор, а неведомая хрень.
Тем временем хрень подползла к нам ближе, и меня передернуло. На человеческом лице, исполненном страдания, шевелились то ли муравьиные, то ли стрекозиные жвала, с розового языка капала слюна. Существо ползло, отталкиваясь ногами, вывернутыми в коленных суставах, волочило тонкие руки и обрывки рукавов. Человеческий торс в камуфляже переходил в стрекозиное членистое брюшко, разорванное сбоку. Рану, истекающую сукровицей, облепили рыжие муравьи.
– Матерь божья, – прошептала Энджи, судорожно вцепилась в мою руку.
Пригоршня выстрелил, оборвав страдания существа. Попросту снес ему башку – из сострадания, потому что тварь нам не угрожала.
Некоторое время шли молча. Подступивший к горлу комок тошноты все не исчезал.
– Раньше я не слышала ни о чем подобном, – прохрипела Энджи. – Что это за мутант?
– Не мутант, – тряхнул головой Пригоршня, идущий впереди. – Несчастный был натовцем, судя по форме и шевронам.
– Но что…
– «Скрут», аномалия такая. Ловит животное или человека и держит. Если второе попадается, склеивает их, и получаются…
– Химеры, – подсказал я. – «Скрут» где-то рядом. Слышал, обычно где один, там и десять.
– Как их обнаружить? – спросила девушка.
– Никак. Гайки тут не помогут, – ответил Пригоршня. – Если повезет, мы увидим существо, которое «скрут» держит. Если нет, держать будет нас.
– Вообще странная дрянь, – посекундно останавливаясь, рассуждал я. – «Скрут» разрежается после того, как сделает свое дело, и появляется в новом месте.
– А если два человека? – прошептала Энджи.
– То вы с Пригоршней будете вместе, пока смерть не разлучит вас. Лучше не болтайте, а по сторонам смотрите, вдруг я что-нибудь упущу.
В воздухе висело напряжение. Даже мне, побывавшему во множестве переделок, было не по себе. Перед глазами постоянно появлялся съедаемый муравьями человек-стрекоза. Одно дело попасть в «топку» или «молнию» – понять не успеешь, что умираешь, вспышка боли – и все. А так скрючит тебя в бараний рог, хорошо, если с волком соединит, а вдруг с улиткой? Насекомые будут пожирать, а ты ничего не сможешь сделать.
– Может, в обход? – предложила Энджи. – Вернемся и сделаем круг… Понимаю, что маршрут Картографа оптимальный, но все же… Мы ж не поймем, где аномалия.
Совсем рядом завыл волк. Вскоре мы увидели его – огромный матерый волчара метался между двумя деревьями и выл. В стороне, прижав уши, за ним наблюдала волчица и поскуливала. Завидев нас, она отбежала и залегла за соснами.
– О! – Пригоршня, остановившись, ткнул в волка пальцем. – Вот тебе и «скрут», видите, волк попался, сейчас какое-нибудь насекомое заползет, и…
– Ф-фу! – не выдержала Энджи и отвернулась.
Я сделал так же, и вовремя: донесся хруст, будто ломали кости, волк не взвыл даже – взревел. Пригоршня ускорил ход. Никто из нас не решился посмотреть, что стало с волком.
Пригоршня затормозил, Энджи чуть не налетела на него и спросила шепотом, выглядывая из-за его спины:
– Что там?
Никита помотал головой, засопел.
– Если «скрут» оприходовал волка, значит, он вот-вот появится неподалеку. Хорошо, если далеко от нас, а вдруг он чувствует, где живые существа, и там возникает? Вон, смотрите, муравьи как странно по муравейнику ползут.
Я прошел вперед: обычный муравейник, рыжие муравьи что-то тащат в его недра.
– Нет, тебе показалось.
Пригоршня посторонился:
– Да, тогда сам и иди. Я – лучше в обход. Ну не умеем мы «скруты» определять, а они тут есть! Задницей чую – много их.
– Поддерживаю Никиту, – сказала Энджи. – Давайте вернемся и обойдем, если там что дрянное, никто не помешает нам прийти сюда снова.
Возвращаясь, отвернулись от места, где скрутило волка: химеры – зрелище не для слабонервных. Он был жив и тихо скулил. Ему подвывала волчица. Ругнувшись, Пригоршня сошел с тропы, говоря:
– Ждите здесь, я сейчас, волка пристрелю, чтоб не мучился.
Грохнул выстрел, вернулся Пригоршня и молча продолжил путь. Вскоре мы вернулись к пригорку и двинулись вдоль него, не забывая бросать гайки. Шли минут двадцать, прислушиваясь, приглядываясь и принюхиваясь к Зоне. Пригоршня шагал первым, Энджи, как повелось, посередине, и мне ничего не было видно.
– Никита, за тобой, как за стеной, – не удержался я. – Ты уж повнимательнее, ладно?
Шляпа Пригоршни качнулась – он кивнул, пробурчав:
– Надо же, какие места гнилые, даже мутанты отсюда разбежались.
– Не накаркай, – попросила Энджи.
Еще пара сотен метров, и мы остановились. Никита пялился вперед и сопел. Мне показалось, что уже привычный треск усилился.
– Там что-то есть, – прошептал он.
Впереди все так же покачивались сосны, скрипели стволами, только в их движениях появилось что-то неуловимо-противоестественное. Да, действительно, впереди что-то было. Большое, опасное. Стоило всмотреться, и мороз продирал по спине.
На дороге действует негласное правило: не уверен – не обгоняй, а в Зоне: не уверен – не ходи. Вот и сейчас интуиция пыталась меня от чего-то предостеречь.
Энджи тоже что-то почувствовала и вытянула шею, вглядываясь в полумрак подлеска. Наконец мне удалось понять, что не так с тем участком леса: от земли будто поднимались испарения, как летом – от раскаленной трассы. Только вот сейчас довольно прохладно. Или там – жара? Огромная «топка»? Нет. Если долго смотреть на марево, начинает казаться, что оно мерцает зеленоватым. Но самое отвратительное – оно там было повсюду, не обойдешь.
– А если в другую сторону? – неуверенно предложила Энджи.
Пришлось объяснять:
– Еще раз убедился, что предложенный Картографом маршрут – оптимальный. Значит, в других местах еще хуже. Надо придумать способ, как обнаруживать «скрут». Если не сможем, будем медленно-медленно идти дальше. Авось пронесет.
– Не хочется умирать, – вздохнул Пригоршня. – А в «скруте» – тем более.
По пути назад он сам себя успокаивал:
– Не факт, что «скрут» попадется на дороге. Дрянь опасная, да, но не поворачивать же назад… До Ядра пара километров осталась.
– Надо что-то придумать, – не унималась Энджи, – зверя какого-нибудь поймать и бросать перед собой… Или птичку.
– Гоняясь за птичкой, угодишь в аномалию, – спустил ее на землю я.
По следам вернулись к муравейнику, замерли, не решаясь продолжать путь. Пришлось делать первый шаг, потом второй. Как солдат на минном поле. То и дело из-под ног выскакивали жабы. Сначала я рефлекторно дергался, потом привык. Хорошо, что они не мутировали.
– Стой! – скомандовал Пригоршня, шумно полез в рюкзак и протянул мне веревку: – Обвяжись. Если «скрут» тебя поймает, попытаюсь выдернуть.
Уверенности это мне не прибавило. Если «скрут» уже кого-то поймал, я сработаю детонатором. Шаг, еще шаг. Капля пота щекотно скатилась по позвоночнику. Кровь в висках пульсировала набатом.
Не спешить, мобилизовать внимание, искать химер, побывавших в «скруте», или просто насекомых и животных, ведущих себя странно.
За листьями папоротника показалась шляпка гриба – слишком огромная, красная… С глазом посередине. То ли лягушачий, то ли тритоний глаз пялился на нас, и в его уголке скапливались слезы, стекали по шляпке, падали на пупырчатые лапы.
– Эврика! Грибы! – воскликнула Энджи и подпрыгнула на месте.
– Псилоцибиновые? – съязвил я.
– Нет! – она топнула. – На растения «скрут» не действует, а на грибы – вполне. Предлагаю поймать жабу… или кузнечика, привязать к грибу и бросать перед собой, как гайку.
– А ведь дело говоришь! – обрадовался Пригоршня и заозирался в поисках ритуальной жертвы.
Я отнесся к затее без энтузиазма. Во-первых, не факт, что сработает, во-вторых, можно ли считать живым сорванный гриб? В любом случае скоро проверю на собственной шкуре.
Энджи и Пригоршня на корточках прочесывали поляну с папоротниками – жаб ловили. Девушке повезло, и она вскочила с возгласом: «Есть»! Жабу она держала за лапку, земноводное безвольно болталось и даже не сопротивлялось. Пригоршня приволок здоровенный гриб, выкопанный вместе с грибницей. Похоже, это была сыроежка.
Наблюдая, как они приматывают жабу к сыроежке, я думал, что, если выберусь из передряги живым, напишу мемуары о том, как обезвреживать некоторые виды аномалий при помощи биологического детектора.
Закончив распинать жабу, Пригоршня в горстях поднес ее к лицу и проговорил:
– Давай, моя хорошая, сослужи нам службу.
– Пообещай, что ты ее поцелуешь, – посоветовал я. – Вдруг красной девицей обернется?
Пригоршня пропустил колкость мимо ушей и швырнул грибной бутерброд с жабой в заросли папоротника, потянул за веревку, возвращая несчастное животное.
– Эх, «гринписа» на вас нет, – вздохнул я и направился к папоротнику, все равно поглядывая по сторонам.
Возле зарослей замер, дожидаясь Никиту.
– Ты прямо как сапер с миноискателем, – проговорил я.
– А то! – Пригоршня снова метнул жабу, и ей опять повезло, выжила.
А вот на третий раз жабу подбросило и с легким треском спаяло с грибом. Мы молча уставились на тонкую веревку. Хорошо хоть, рассмотреть химеру в деталях не получалось. Пригоршня выхватил нож Шнобеля и перерезал веревку, говоря:
– Испортилась, теперь надо новую делать.
К счастью, в жабах и грибах недостатка не было. Смешно, конечно, – два взрослых человека ползают на четвереньках, жаб ловят, но когда тебя может сплющить в блин, не до эстетики и мягкосердечия.
Соорудив второй «бутерброд», Пригоршня обошел опасный участок и бросил вперед жабу. Мы след в след пошли за ним. Так, медленно, метр за метром мы ползли часа полтора, и если поначалу сердце частило от напряжения, то, когда стало ясно, что жаба работает, все понемногу успокоились. Осталось лихорадочное возбуждение и веселость на грани истерики.
Зато после обеда выглянуло солнце, и мы поняли, что начали сбиваться с пути, пришлось забирать правее – нам надо было на запад.
Когда снова появились комары, Пригоршня освободил жабу, аккуратно посадил под лист папоротника, подтолкнул в спину – ошалелое животное не сдвинулось с места.
– Она хочет, чтобы ты ее поцеловал, – предположила Энджи.
Жаба будто поняла его и уползла с глаз долой.
– Нет, наверное, это самец, – сказал я. – Обернется царевичем, влюбится, и что Пригоршне с ним делать?
– Жениться и получить полцарства.
– Тьфу на вас! – возмутился Пригоршня и приобнял Энджи за плечо. – Между прочим, я по девочкам.
Я отметил, что Энджи стала принимать его ухаживания, но сама поглядывала на меня, будто извиняясь. А еще она выглядела более-менее здоровой. Если бы не воспылавший к ней любовью Пригоршня, я бы с ней замутил, нравилась она мне, чего уж скрывать. И красавица, и умница, смотришь на нее, и понимаешь, что даже среди женщин попадаются достойные люди. Но увы и ах, такой поворот положил бы конец нашему с Никитой сотрудничеству.
И о чем думается в столь напряженный момент? Как там Пригоршня сказал? Тьфу на вас.
В очередной раз вынул карту из нагрудного кармана. Меня волновал розовый хвост кометы, к которому мы приближались. Если все рассчитал правильно, до него осталось совсем немного, метров пятьсот. Жаль, что к карте нет пометок, хотелось бы знать, что это такое и к чему готовиться.
– Без карты мы не прошли бы, – вздохнул Пригоршня. – Никто не прошел бы. Помнишь мерцание? И «скруты». И непонятно, что еще. А Энджи молодец! Сам бы не додумался.
– Ччч! – Энджи затормозила и замерла, прислушиваясь.
Впереди что-то ревело, выло и топало. Пока далеко и, вроде, звуки не приближались.
– Япона мать, – выдохнул Пригоршня и заозирался в поисках убежища. – Гон мутантов? Они ж нас сметут!
– У меня есть артефакт, не забывайте, – проговорила Энджи. – Который отводит взгляд мутантов.
– Думаешь, если мы возьмемся за руки, его действие распространится и на нас? – я взял винтовку поудобнее и поймал себя на мысли, что далеко мы не убежим – вляпаемся в аномалию.
– Может, стороной пройдет? – шепнула Энджи.
– Будем надеяться, – я отхлебнул воды из фляги. – Ждем здесь. Они в километре от нас. Убежать все равно не успеем, спрятаться негде.
– А если на дерево? – поинтересовалась Энджи.
Ответил Пригоршня:
– Во время гона твари очень агрессивны, и среди них много тех, что лазают по стволам без труда.
– Спасибо, успокоил.
Мы встали спиной к спине, приготовили оружие. Шум мутантов доносился все отчетливее, а потом начал затихать и вскоре прекратился.
– Пронесло? – осторожно спросила Энджи.
– Вроде, – сказал Пригоршня. – Но меня это настораживает. В Зоне любое затишье – перед бурей.
– Да, не стоит расслабляться, – напомнил я. – Нам предстоит пройти участок с неизвестной опасностью, и надо быть готовыми ко всему.
Рука сжала теплые гайки с потрепанными белыми хвостами из бинта и белых матерчатых лоскутов. Мало их осталось, надо экономить.
Первая упала в хвою, вторая – чуть дальше. Все так же осторожно, помня о «скрутах» и прочих сюрпризах, я зашагал за гайками, поднял одну, другую, покосился на примятую траву в двадцати метрах, будто там валялся кабан. Спасибо, Зона, за напоминание! Что-то давно привычных аномалий не попадалось.
Если выживу – напьюсь и просплю сутки. Не буду думать об опасности, о возможной подлости, которую готовит эта милая девушка. Только Пригоршня, я и бочонок холодного пенного пива.
Поймал себя на мысли, что каждый раз в подобные напряженные моменты мечтается о покое, но когда долгожданная передышка затягивается, Зона будто зовет, и с каждым днем зов все сильнее, все отчетливей, все с большей тоской вспоминаются замшелые поляны и неприветливое небо.
Энджи, наверное, тоже божится, что больше в Зону ни ногой, но сможет ли она? Зависимость от Зоны гораздо сильнее, чем от сигарет, алкоголя или человека.
Слева едва заметно мерцала «молния», прямо на пути попались «гнилушки», и я тотчас отвернулся. Если долго смотреть на танец зеленоватых огоньков, получится, как с теми мошками – они очаруют, «захватят», и будешь идти за ними, пока не погибнешь в аномалии или от зубов мутанта.
Взял правее, предупредил команду, бросил вперед гайку – чисто, слава богу. Волчий вой, разнесшийся над лесом, заставил меня вздрогнуть и схватиться за винтовку. Интересно, мутанты или обычные? Пригоршня и Энджи встали за спиной, приготовились к бою. Черт, и ведь место какое неудачное! Аномалия на аномалии, будто Зона специально «заминировала» подступы к Ядру.
Теперь понятно, почему натовцы сами не смогли провернуть операцию: даже с картой на руках они не прошли бы, такой квест под силу только бывалым сталкерам типа нас с Пригоршней. Наверняка они пытались и все полегли. Проще добыть артефакт нашими руками, а потом отобрать.
Впереди задвигался папоротник, и появились волки – сытые красивые звери с горящими глазами. Они текли серой рекой и не обращали на нас внимания. Видимо, спасались от гона, ведь мутанты тоже для них опасны.
Вожак заметил нас, остановился, встретился со мной взглядом, я прицелился, но стрелять не пришлось – волк перемахнул замшелый поваленный ствол и побежал дальше.
Теперь вперед вышел Пригоршня, бросил гайку вправо и перед собой, ту, что впереди, закрутило так быстро, что белый хвост слился в сплошную линию.
– Центрифуга, – прокомментировал он. – Направо.
Метров сто ничего не попадалось, а потом нам путь преградило болотце с почерневшим рогозом, от воды отчетливо разило химией, пришлось его огибать, потеряв на это полчаса. Зато наши усилия были вознаграждены, с низины мы поднялись на сочно-зеленый луг с желтыми вкраплениями сурепки, меняя очертания, по нему ползли тени облаков. По траве было легко ориентироваться, есть аномалия или нет: вон, левее, стебли уложены по часовой стрелке, чуть дальше – примяты, причем лежат в разные стороны от центра вмятины, словно туда села огромная задница. Прямо перед нами трава обожжена – первый признак того, что там «топка».
– Можно я попрактикуюсь? – спросила Энджи, отодвинула Никиту и подкинула на ладони гайку.
Пригоршня придвинулся к ней вплотную и принялся объяснять, где какая аномалия и что с нами будет, попади мы туда. Пугает, что ли? Нет, вроде, просто хвастается знаниями.
– Хватит болтать, – оборвал его я. – Некогда. На обратном пути попрактикуешься.
Гайка упала на нетронутый островок зелени, и мы направились туда. «Топка» находилась в опасной близости и дышала теплом, с другой стороны тянуло озоном, значит, там «молния», за ней чуть дальше висит пылевое облако. Если присмотреться, то можно заметить, что пылинки словно танцуют – первый признак гравитационной аномалии. Их во время дождя хорошо видно: капли несутся по кругу, словно на карусели, и лишь потом падают.
За поляной начинался березовый лес, светлый и праздничный в солнечных лучах, до него оставалось совсем немного, метров пятьдесят, и тут я снова услышал рев мутантов, обернулся: позади – луг, нашпигованный аномалиями, впереди – предательски спокойная березовая роща.
Черт!
Нас накрыло лавиной шума: казалось, мы стоим на берегу океана, и накатывает прибой. Или в барабаны бьют. Или тяжелая техника едет…
Земля вздрогнула, словно рядом разорвался снаряд, меня аж подбросило, и из леса появился первый мутант. Начался гон.
Это был полупрозрачный гигант: выпуклый лоб-капля, оскаленная пасть, мощные ноги и рудиментарный руки. Под слоем похожей на застывший холодец плоти колыхались внутренние органы. Он передвигался прыжками. За ним угадывались покачивающиеся умертвия и мелкие тушканы. Мутанты перли на нас лавиной.
– Энджи, артефакт! – крикнул я, хотя понимал, что нас все равно сметут, смешают с землей.
Девушка скинула тощий рюкзак, и бормоча неразборчиво себе под нос, достала контейнер. В ее расширившихся зрачках плескался ужас.
Мутанты перли сплошной стеной: березовый лес уже не казался столь празднично-нарядным, между покачивающихся стволов было черно от тварей. Прямо, слева, справа… Земля содрогалась, тварей были тысячи, они двигались стройными шеренгами, неторопливо, но неотвратимо.
Нет спасения – как от огня при лесном пожаре. Единственный шанс выжить – поворачивать назад, на луг, и нестись сломы голову в сосняк: чтобы раскидать такую толпу, не хватит боеприпасов. А дальше, как повезет. Когда впереди опасность явная и сто процентов смертельная, то почему бы не рискнуть.
Ужас накатил волной, во рту появился солоноватый привкус, низ живота скрутило. Энджи вскрикнула, сжимая артефакт, развернулась и, поддавшись панике, собралась спасаться бегством, но Пригоршня поставил ей подножку, и прижал ее, растянувшуюся на траве, к земле. Затем поднял, взял под локоть. Правой рукой он держал дробовик и целился в ревущего гиганта.
Интуиция едва слышно пищала: «Стой на месте, ни шага в сторону». И, хотя это было неправильно, я послушался, стараясь подавить паническую атаку.
«Смерть! Спасайся!» – вопил инстинкт самосохранения, но я не двигался с места, и чем больше сопротивлялся панике, тем отчетливей замечал неправильность происходящего. Да, я видел гон мутантов, они текли вышедшей из берега рекой, а эти будто строем идут, движимые рукой невидимого кукловода, да и почему-то не спешат.
Пригоршня не выдержал напряжения и пальнул из дробовика по полупрозрачному гиганту, но он даже не покачнулся, продолжал реветь больше для устрашения. Тогда друг жахнул по нему из подствольника, я пригнулся, не отводя взгляда, приготовился и закрыл лицо от ошметков, но патрон прошил мутанта насквозь, словно тот был нематериальным, и разорвался в лесу, взметнув землю, мох, и повалив березы.
– Отбой тревоги! – закричал я. – Это имитация.
– Да понял уже, – проворчал Пригоршня, дробовик ходил ходуном в его дрожащих руках.
Ни разу не видел, чтобы напарник так нервничал, во время боя у него всегда все под контролем, сейчас же он расклеился. Помотал головой и сказал:
– Блин, как накрыло-то, – он недоверчиво покосился на мутантов, которые, потоптавшись на границе рощи, ломанулись к нам.
Я прислушался к ощущениям: да, страх вполне реален, но когда знаешь, что перед тобой голограмма, морок – фиг его знает что, держать себя в руках несложно. Видение рассчитано на слабонервных сталкеров, которые сломя голову бросятся назад и сгинут в аномалии.
Между тем на меня надвигался гигант, вот он уже в паре метров, прыгнул – я инстинктивно пригнулся – и накрыл меня брюхом. Я успел увидеть переплетение серо-перламутровых кишок… И оказался будто внутри воздушного шара. «Кишки» изнутри казались мутными разводами, а остальная плоть – еле заметной оболочкой. Тревога мгновенно рассеялась, я выдохнул и сел в траву, а сквозь меня бежали тушканы, упыри, верлиоки, слепые псы. Перебирая мохнатыми лапами, пробежал шелоб – Энджи, побледнев, от него шарахнулась, ругнулась. Видно, у нее арахнофобия, но Энджи девушка сильная и скрывает свою слабость.
Она посмотрела на Пригоршню с благодарностью, тронула за рукав:
– Никита, спасибо, ты мне жизнь спас, думала, это все настоящее.
Пригоршня расцвел, заулыбался и не нашелся, что сказать.
Хотелось лечь и провожать взглядом облака. Паника схлынула, как и волна мутантов, и осталась звенящая пустота, я ощущал себя бессильной выпотрошенной тушкой. Пригоршня сопел рядом, но тоже не спешил подниматься.
Энджи предположила:
– Наверное, видения обозначались на карте хвостом кометы.
Я оставил ее реплику без внимания. В Зоне ведь так: живой вернулся – удача, пуля мимо пролетела – везенье, все остальное – судьба. К Ядру не пройдешь, даже имея карту. Должна быть определенная доля удачливости. Значит, судьба нам добраться до цели, и если раньше мною двигала жадность, то сейчас я чувствовал: так надо. Если не мы, то кто? Да и Энджи еще… Терпеть не могу ответственность. Отчасти поэтому в Зону и пошел, тут одна правда – собственная ловкость, сообразительность и плечо напарника, никакого тебе башмака за спиной. Но ведь не бросишь девчонку, да и привык я к ней, славная она. Признаться, только подумаю, что придет пора расставаться, и из будущего холодом веет. Не хватало к женщине привязаться! А ведь и она поглядывает с надеждой, а на нее Пригоршня пялится. Н-да, ситуация!
– Как ты себя чувствуешь? – нарушил молчание Никита.
– Непонятно, – она достала из рюкзака расческу и принялась причесывать растрепавшиеся волосы, собрала их в пучок, заколола, чтоб не мешали. – Наверное, так же себя ощущает… пустая бутылка, где свистит ветер. А физически – нормально.
Она погрустнела. Постоянное напряжение изгоняет из головы лишние мысли, ты думаешь только о том, как бы не вляпаться в аномалию. Сейчас она расслабилась и поняла, что жить ей осталось пару месяцев, если не считанные дни. А ведь такая шустрая стала, и приступы прекратились – ремиссия, наверное. Не специалист я по раку.
Пригоршня придвинулся к ней:
– Не переживай, найдем мы твою «панацею», уже почти пришли. Живые, считай – повезло.
Энджи вздохнула, вскинула голову и процедила:
– Найдем. Отсюда или со щитом, или на щите, – она поднялась и с вызовом уставилась на березовую рощу.
Рев псевдомутантов стих, и там заливались соловьи, предсказывая скорый вечер. Среди берез притаилась центрифуга, куда угодил какой-то зверь – вокруг валялись окровавленные ошметки шерсти.
– Идем, что ли? – проговорил Пригоршня, лениво поднимаясь. – Не знаю, как вы, я хочу до темноты управиться. Отдохнуть… Ну, чтоб назад, как с горки спускаться, легко.
Кивнув, я разровнял на колене карту: до Ядра нам осталось совсем немного, меньше километра, и интуиция подсказывала, что некоторое время наш путь будет безопасным, а что ждет в самом его конце, сказать трудно. Но раз уж Зона пустила сюда, вряд ли будет тормозить нас на финише.
Встал, нацепил рюкзак, который казался неподъемным, и глянул на ПДА: он по-прежнему не работал, и мы пошли вслед за солнцем, заметно сместившимся к западу.
Все бы хорошо: мутанты не набегают, аномалии попадаются привычные, но тревога нарастает – так же, как и странный звон. Знать бы еще, что мы ищем. Вот придем на место, а там артефакт на артефакте. Какой брать, какой не трогать, где искать Зерно?
Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.
Пригоршня ссутулился и поник, взгляд его потух. Наверное, я выглядел так же, а вот Энджи являла собой образец решительности. Так отчаянно может держаться только человек, которому нечего терять.
Никита оттеснил ее назад и принялся бросать гайки, но все они падали на землю невредимыми. Наверное, Зона посчитала, что достаточно обезопасила Ядро.
Я считал шаги, слушая сиплое дыхание Пригоршни и шелест опавшей листвы под ногами. По моим подсчетам, до Ядра оставалось пятьсот шагов. Опасность не чувствовалась, аж не верилось, и потому мы продолжали идти медленно, приглядываясь и прислушиваясь к Зоне.
Меня насторожил густой запах озона, повисший в воздухе, но никаких электрических аномалий поблизости не наблюдалось. Кровь молотом колотилась в висках – я предвкушал встречу с легендой.
Воображение рисовало огромную аномалию – одновременно гравитационную, химическую, физическую и черт знает, какую еще. Наверняка на подходе будет психотронная ловушка, надо будет предупредить остальных…
Пригоршня сбавил ход, потряс головой и проговорил:
– Ничего не понимаю.
Я обошел его и увидел в прорехе между стволами зеленый луг без единого деревца. Шагнул вперед, прошел еще немного, и моему взору предстала картина странная и фантасмагорическая: луг имел форму правильной окружности, в диаметре она была метров пятьдесят, а вот по периметру на одинаковом расстоянии друг от друга шесть серых, облизанных ветром трехметровых камней, похожих на огромные пальцы. Будто под землей скрывалась рука и тянулась к небу.
Пригоршня таращился на поляну, разинув рот.
– А где… этот… Клондайк? Мы ж за артами пришли. И Энджи нужна «панацея»… Обман?
Гайки, зажатые в кулаке, были теплыми и влажными. Я взял одну, прицелился и бросил в середину поляны, приготовившись к тому, что сейчас разверзнутся врата ада, и оттуда попрет нечисть.
Но ничего не случилось, гайка упала в траву, перекинув белый хвост через небольшой синеватый камень, похожий на сгоревший уголь. Я присмотрелся: да тут вся земля покрыта камнями, кристаллами, переливающимися пластинами… И ни одной аномалии. Откуда здесь столько артов? Хоть грузовик пригоняй! На себе все не утащишь, ходить и ходить сюда. Воистину – золотая жила.
– Повнимательнее погляди на землю.
Пригоршня и Энджи прищурились, и Никита воскликнул, хлопнув в ладоши:
– Ну ни фига себе! Откуда они тут взялись? И как среди них найти Зерно… – он запнулся и погрустнел, вспомнив о «панацее».
Энджи смотрела в центр поляны, задумчиво наматывая на палец выбившийся из прически локон, кусала губу. Наконец свела брови у переносицы и проговорила:
– Мне нужно туда, я чувствую.
– Куда? – удивился Пригоршня.
– В середину, – ответила она. – Это непростое место, неужели вы не замечаете?
– А если психотронка? – предостерег ее я. – Не поверю, что можно вот так взять и прийти на поле артефактов, а тут – ни одной аномалии, ни одного мутанта.
– Значит, мы доказали, что достойны, – сказал Пригоршня с уверенностью, покосился на Энджи.
Девушка сосредоточилась, ноздри ее трепетали, глаза сощурились – она бросала вызов своей судьбе, решалась сделать первый шаг.
– Не ходила бы ты, – проговорил Пригоршня ласково, раскидал гайки по поляне. – Вдруг там какой «скрут» притаился? Давай лучше я пойду?
– Не вздумай, – она подняла руку, преграждая ему путь. – Не смей. Это не совсем то, что мы думали, не «панацея». Место, где происходят чудеса, главное – захотеть. Но оно забирает самое дорогое, решая, что для тебя наиболее важно. Вдруг решит, что жизнь? У меня ее толком и не осталось, так что… это мой путь.
Она сжала кулаки, красивые, яркие губы побелели и вытянулись в нитку.
– Тебе лучше разоружиться, вдруг там психотронка, и ты решишь покончить с собой или пострелять нас, – посоветовал я.
Энджи кивнула, сняла кобуру, положила ее к ногам, не вынимая пистолета, отстегнула от пояса нож, бросила мне – я поймал на лету. Она напоминала сапера, который берется обезвреживать неизвестный механизм.
Разоружившись, она не решалась идти. Обернулась, шагнула ко мне, прижалась рывком, скользнула губами по щеке, после чмокнула Пригоршню, говоря:
– Это место, где исполняются желания. Вы про него наверняка слышали. Но не знали, что оно здесь. Если вдруг не вернусь… Ребята, вы классные. Берегите себя. И… – Ее взгляд, в котором тоска боролась с решительностью, остановился на мне, и показалось, что она мысленно гладит меня по волосам, целует… – Надеюсь, до свиданья.
– Энджи. – Пригоршня спикировал на нее, попытался удержать, схватив за руку, но она выскользнула из захвата и шагнула на поляну: голова вздернута, спина ровная, как струна, кулаки сжаты.
Казалось, Пригоршня готов разрыдаться. Вот уж не ожидал, что девушка так сильно его зацепит. Думал, он полушутя за ней волочится. Выходит, все гораздо серьезней, и сейчас он готов кинуться следом за ней и бесславно сгинуть.
– Не смей, – на всякий случай сказал я. – Ты можешь все испортить, она должна сделать это сама.
Неужели это и есть то место, где исполняются желания? Столько про него небылиц рассказано! И ни одна история не закончилась хорошо. Говорят, оно из подсознания достает неосознанное, тайное, и считает, что это и есть главное желание. Вот пойдешь ты, желая мира во всем мире, а в глубине души притаилась обида на близкого человека. Вернешься в цивил – мир так и не наступил, а дорогой сердцу человек мертв. Если у тебя в жизни все более-менее нормально, то лучше не рисковать. Не знал, что мы сюда идем. Думал – будет панацея, лекарство от всех болезней, а оказывается – самое мифологизированное место Зоны…
– Слушай, – прогудел Пригоршня. – Если это то самое место, может, и нам чего пожелать?
– Лучше не рисковать. Оно само решает, чего ты хочешь.
– Да, – вздохнул он.
Артефакты, скрытые травой, словно чувствовали Энджи и начинали светиться, и я в очередной раз удостоверился, что не обманула нас карта. Никите было не до артефактов, он следил за Энджи, ловил каждое ее движение, страдал от бездействия, а на меня обрушилось понимание, что все будет хорошо. Не все время, конечно. Тревога просто отодвинулась на второй план, появилась уверенность, что здесь, на этом лугу, нет ничего, что причинило бы нам вред.
Тем временем Энджи дошла до середины поляны, повернулась к нам. «Пальцы» будто вздрогнули, засветились голубоватым. Показалось, что я вижу едва заметные лучи, тянущиеся к девушке. Пригоршня подался вперед и, заметив улыбку на губах Энджи, тоже улыбнулся и просиял.
Потом – вспышка, я моргнул от неожиданности, а когда открыл глаза, Энджи на поляне уже не было. Ни звука, ни следа, только вспыхнули и погасли камни… Зеленела высокая трава, колыхалась на ветру.
– Энджи! – заорал Пригоршня.
В его крике было столько тоски, что на душе похолодело. Но не успел я осмыслить, что случилось, как прозвучал ее голос:
– Со мной все в порядке, не волнуйтесь.
Сначала подумалось, что она стала бесплотным духом – а почему нет? Если в Зоне возможны «скруты» и «топки», то почему не быть такому?
Пригоршня рванул в середину луга, игнорируя мое «Стоять!» Пробежал еще несколько метров, замер, расставил ноги, и, глядя в землю, крикнул:
– Тут это… дырка какая-то. Энджи, ты как там?
– Нормально. Я на лифте спустилась. Блин, не видно ничего, скинь фонарик, а?
Налобные на батарейках, само собой, не работали, динамо-машины у нас всего две.
– Там высоко? – я сковырнул грунт и оторопел: под ногой была блестящая высоколегированная сталь, которой нипочем время и постоянные дожди.
– Железный бункер? – предположил Пригоршня. – Но зачем?
– Скоро узнаем. Энджи, отойди в сторону, вдруг лифт поднимется, тогда и мы спустимся на нем.
Внизу засвистело, и стальная пластина поднялась, закрыв ход в… Во что? В помещение или кабину аппарата? Мы с Пригоршней переглянулись, и с замирающим сердцем я ступил на стальной овал – он качнулся под ногами и ухнул вниз, я даже моргнуть не успел. Не сходя с него, огляделся, затарахтел динамо-машиной, и тусклый луч пополз по стене.
Та, что прямо передо мной была дверью с навсегда погасшими оранжевыми лампами, похожими на люминесцентные. Сбоку – черная прозрачная панель с отверстием для пластиковой карточки.
Стена слева отразила свет фонарика, раскидала лучи по помещению, я увидел свое отражение, дробящееся во множестве выпуклых экранов. Их конструкция напоминала фасеточный глаз насекомого.
Если это экраны, то где кнопки? Или это сенсорные мониторы? Ничего подобного раньше не видел.
– Я тоже хочу туда! – крикнул Пригоршня сверху.
Я поднял голову. Колодец, на фоне неба – силуэт друга.
– Подожди. Вдруг эта штука закроется, а открыть мы ее не сможем? Надо, чтоб кто-то на ней стоял, а поскольку ты в технике не силен, пока я тут торчу, закрепи за что-нибудь веревку, спустись и не сходи с места. Понял?
– Ага, разумно, – согласился Пригоршня и затопал наверху – на голову посыпалась земля, свалилось несколько былинок травы.
Я повернулся к Энджи, посветил на стену, противоположную двери – луч утонул в темноте коридора. Створка двери с пластиковыми зазубренными краями, поднимающаяся вертикально, застыла гильотиной, открывая нижнюю часть коридора.
Справа тоже было нагромождение сенсорных экранов. Пахло сыростью и немного – машинным маслом.
– Это что такое? – Энджи шагнула к экранам, что справа – сотни ее отражений слились в одно, раздробленное, – и провела по одному из мониторов.
Он чуть прогнулся, и за ее пальцем пробежала зеленоватая полоса. Тогда она приложила ладонь, но ничего не случилось – неизвестный механизм не заработал.
– Андрей, – прошептала она. – Эту штуку сделали не люди. Обрати внимание на коридоры – для нас они низковаты и слишком широки…
– Мы ничего не знаем о технологии натовцев, – не согласился я.
И слукавил. Нет, не натовцы это, иначе они знали бы, где искать объект. Такое ощущение, что механизм непонятного назначения как-то связан с появлением Зоны. Если бы он работал, то генерировал бы мощнейшее поле, где рождались артефакты, которые мы наблюдали наверху. Ко входу никто и близко не подошел бы.
Тем временем Пригоршня начал спускаться по канату, я посторонился, чтобы он встал рядом. И попросил Никиту:
– Постой пока так, мы сходим на разведку.
Никита пожал плечами:
– Я не понял, где Зерно? Здесь, что ли? И получилось ли у Энджи…
Девушка обернулась и одарила его лучезарной улыбкой:
– Спасибо за заботу. Это место… В общем, я загадала желание, но исполнилось ли оно, не знаю. Одно скажу с уверенностью: чувствую я себя великолепно. Время покажет.
Сняв рюкзак и нагнувшись, она пролезла под гильотиной створки, поманила меня за собой. Я кивнул Пригоршне и отступил в темный коридор, принялся крутить ручку динамо-машины, и дрожащий луч фонарика выхватил полукруглый стальной потолок, справа – рядок таких же дверей на электронном замке. Коридор был недлинным и заканчивался приоткрытой дверью, за которой что-то мерцало розоватым.
– Интересно, аномалии тут есть, – спросила Энджи сама себя, и ее голос заметался между стенами.
Я швырнул две гайки, они со звоном покатились по полу. Чисто, ничего нет.
Потоптавшись на месте, я двинулся вдоль дверей. Они были небольшими, словно рассчитанными на толстого двенадцатилетнего ребенка, возле каждой – панель, электронный замок и золотистая табличка со странными знаками – чем-то средним между рунами и геометрическими фигурами. Буквы? Они непохожи ни на один из известных мне языков.
– Ты права, – сказал я. – Этот механизм сделали не люди.
– Интересно, кто и зачем? И Зерно, как оно вообще выглядит? Не удивлюсь, если окажется, что это прибор.
Вдоль дверей направились к помещению, где что-то мерцало, я пригнулся, пролезая в полуоткрытую дверь, и очутился в тупиковой округлой комнате. Вдоль стен стояли стеклянные капсулы, рассчитанные на коротышек, всего десять штук. А в середине зала на подставке-манипуляторе искрился прибор, похожий на зерно кофе, только размером с кулак, зажатое между двумя медными пластинами.
От «кофейного зерна» исходила чуждая, будоражащая аура. Меня немного затрясло – как рядом с сильной аномалией или перед судьбоносным событием.
Бывают ли такие совпадения? Если нечто, похожее на Зерно, находится в центре Зоны, в центре этого потаенного, неизвестно кем возведенного, зала, охраняется – логично предположить, что оно и есть – наша цель. Зерно с большой буквы.
Раскидав гайки по углам, я убедился, что аномалий в помещении нет, скользнул за порог и остановился перед манипулятором.
Теперь стало ясно, что Зерно состоит из двух взаимно проникающих частей. Из какого материала оно сделано, пока непонятно.
И как его достать? Протянуть руку и взять? Стремно, а если током долбанет? Да если и не долбанет, то вдруг механизм начнет самоуничтожаться, и нас тут погребет?
Энджи уставилась на Зерно во все глаза и дышала мне в затылок.
– Как будем его забирать? – спросила она.
– А ты уверена, что это – оно?
– Уверена, не спрашивай, откуда знаю. Но уверена.
– Тогда – очень просто возьмем. Вы с Пригоршней выбираетесь отсюда, я попытаюсь сам.
Обернулся к девушке: она смотрела на меня с тоской и сожалением. «Может, ну его? – говорил весь ее вид. – Пусть остается здесь, оно никому не мешает».
– Нет уж, – проговорил я, – бороться и искать, найти и перепрятать. Американцы рано или поздно придут сюда за ним. Мы видели, что они делали с нашими людьми. Нельзя допустить, чтобы Зерно попало к ним.
– Согласна, кивнула она.
– Уходите. У вас есть десять минут, чтобы укрыться в лесу. Время пошло.
Вздохнув, девушка еще раз взглянула на меня, но передумала говорить, помотала головой и, ссутулившись, побрела к выходу.
Проводив ее взглядом, я положил фонарик и уставился на светящееся розоватым Зерно. Если наши сведения верны, эта штука создала Зону. Интересно, как? Не могу даже представить себе… И не могу понять, для чего нужна эта постройка с переходами, залами? И кто ее создал, инопланетяне, что ли? Или натовцы?
Несомненно одно: Зерно нужно унести. Это хоть какой-то шанс разобраться в происходящем.
Мысленно я принялся считать до шестисот, стараясь отрешиться от голосов Энджи и Пригоршни. А вот приближающиеся шаги заставили меня повернуть голову. В щель прохода боком протискивался Никита. Кое-как пролез, выпрямился и напустился на меня:
– Ты с ума сошел? Вдруг это опасно!
– Что ты предлагаешь? – вздохнул я. – Отдать Зерно натовцам? Ты посмотри на эти технологии! Нельзя допустить, чтобы американцы завладели тайной Зоны. Это наша территория, янки гоу хоум! Пойми, кто-то из нас должен рискнуть. Чтобы не тянуть жребий, я принял на себя ответственность. Уходи.
– Да ну его нафиг, Зерно. Пусть подавятся. – Пригоршня сплюнул под ноги. – Пошли отсюда, пусть остается.
– Никита, все будет хорошо, уверен.
– Второго такого напарника у меня не будет, – вздохнул Пригоршня.
– Да что ты меня хоронишь, не собираюсь я умирать, просто вас обезопасить хочу! Зачем рисковать всем нам, когда можно мне одному?
– Все-таки жребий было бы честно…
– И кто пошел бы? Вот скажи, ты отпустил бы Энджи сюда? – Прочтя замешательство на его лице, я продолжил: – Забирай рюкзаки и дуй наверх.
– Ты хорошо подумал? – не унимался Пригоршня, мне показалось, что он готов скрутить меня и силком утащить отсюда.
– Если ты заметил, я это делаю всегда. Все, время пошло. У вас десять минут.
– Эх. Ну, как знаешь, – он развел руками и начал протискиваться в узкий лаз.
Я начал считать. Конечно, я рисковал, но разве был другой выход? Вдалеке забубнил Пригоршня, откликнулась Энджи. Минута – и голоса стихли.
Триста пятьдесят, триста пятьдесят один…
Я представлял, как они бегут по усеянному артефактами лугу, оборачиваются, прячутся за березами.
Четыреста восемьдесят шесть, четыреста восемьдесят семь… Считая, я отстегнул от пояса нож, прицелился в Зерно. Руками его брать страшно, вдруг, и правда, током ударит?
Еще полторы минуты. Нужно дать время Пригоршне и Энджи и на всякий случай прислушаться к себе, ощутить себя живым. Странные мысли приходят на ум – дышать приятно, приятно смотреть на стальные стены, на стеклянные капсулы. Через минуту все это может исчезнуть вместе со мной.
Отставить ипохондрию. Все будет хорошо. Присев, поднял фонарь: когда собью Зерно, возможно, свечение исчезнет. Вроде бы, время вышло, настала пора действовать.
Перед тем, как метнуть сложенный нож, я поймал себя на мысли, до чего же приятно, когда тебя ждут, за тебя переживают.
Бросок… Я невольно зажмурился, предвосхищая последнюю вспышку боли, но ничего не случилось. Звякнул нож, ударившись о металл пола, я открыл глаза и обнаружил себя в абсолютной черноте, покрутил ручку динамо-машины, и тусклый луч полоснул по полу, высветил нож, пополз дальше.
Зерно обнаружилось между капсулами, рядом с гайкой. С замирающим сердцем я наклонился и поднял его. Граммов триста, теплое, на ощупь похоже на эбонитовую поверхность. Половинки входят одна в другую наподобие деталей конструктора. На вид хрупкая вещь, легко можно сломать.
Осталось придумать, что с этим делать. Наверное, правильно закопать, где никто его не найдет, или бросить в радиоактивное болото. Можно, конечно, сломать прямо сейчас, но никто не знает, какие будут последствия.
Освещая путь фонариком, я протиснулся в лаз и зашагал мимо запертых дверей. Остановился напротив одной, сунул Зерно в карман и привалился к створке, пытаясь поднять ее – куда уж там! Только сейчас заметил в правом углу каждой таблички фигуру. На одной изображен дракон, на соседней – что-то типа ракеты, на остальных – человечек, птица и собака. Интересно, что это обозначает?
Еще раз попробовал открыть дверь и плюнул, вернулся в помещение с лифтом и, чтобы не мучиться ожиданием, подошел к одному конгломерату из экранов, провел по монитору, что в середине – на его черной поверхности остался зеленоватый след, который погас, едва я убрал руку.
Может, получится открыть дверь, что ведет во второй коридор? Я привалился к ней, но как ни пыхтел, ничего не получалось. Надо Пригоршню подождать, у него много дурной силы. Почему-то мои напарники не спешили. Неужели что-то случилось снаружи?
Только я собрался попереживать, как со свистом опустилась на поршне платформа-лифт. Пригоршня и Энджи, обвязанные веревками, прибыли вместе. Счастливый и благостный Никита обнимал девушку за талию, она улыбалась.
– Сказал же: ничего со мной не случится, – поприветствовал их я и вытащил из кармана Зерно.
Энджи осталась стоять на платформе, Пригоршня сошел, поспешно снял рюкзак, вынул маленький контейнер на два артефакта и зашагал ко мне, говоря:
– Лучше спрятать его. Вдруг оно радиоактивное или… Ну мало ли.
Я положил Зерно на ладонь, протянул Пригоршне, он осторожно коснулся артефакта, потер его пальцем и столкнул в контейнер, тотчас его захлопнул и прицепил на пояс.
– Дело есть, – проговорил я. – Попробуй открыть вон ту дверь, хочу понять, что это за сооружение и кто его создал.
– Может, пойдем отсюда? – предложила Энджи.
– Зачем? – возразил я. – Нам торопиться некуда. Не знаю, как вы, меня эта загадка будет мучить всю оставшуюся жизнь. Надо разобраться.
Девушка развела руками и отвернулась.
Пригоршня устремился к двери, подналег на нее всем весом, попытался плечом толкнуть ее верх, поднатужился. Жилы вздулись у него на шее, шляпа съехала набок.
– Давай же, – кряхтел Никита, но у него ничего не получалось, тогда он сел на корточки, вглядываясь в пол, и покачал головой: – Не-а, тут даже ломик не поможет, глухо. Только если взрывать.
Он был парнем упрямым и снова уперся в дверь, удвоив усилия. Механизм тревожно загудел, заставив Никиту отпрянуть, по помещению разнесся голос – что-то странное, бормотание со стрекотанием и щелчками, оранжевые огни вспыхивали и гасли прямо посреди потолка.
– Похоже на сигнал тревоги, – предположил я.
Лучше убраться.
– Уходим, – сказал я, мысленно пообещав себе вернуться, если самому не получится прикоснуться к тайне, следует провести сюда фээсбешников, чтоб натовцам технологии не достались. – Кстати, как вы поднимались?
– По веревке. Тут же ни рычага, ни кнопки нет, как работает лифт, непонятно. Давай так: я ползу наверх, Энджи держит лифт, потом скидываю веревку, лезет Энджи, ты последний.
Едва мы прекратили пытаться проникнуть в святая святых, вспышки света прекратились, голос смолк.
– Эта овальная платформа подталкивает, – уточнила девушка, – если лезешь по веревке, она начинает двигаться вверх. Хлопнет по пяткам – опустится, и так пока ты не выберешься. Не пугайся, если что. Наверное, автоматически закрывает люк, но не может это сделать, пока ее прижимаешь… вроде как пружину пальцем.
Пригоршня вцепился в веревку и принялся лезть наверх практически на одних руках, ногами себе помогая лишь немного – перед Энджи красовался. Она оценила и смотрела восхищенно.
– В школе я лазала по канату на двойку, – призналась она. – Все лето тренировалась, получила пятерку и утешилась. Терпеть не могу, когда у меня что-то не получается.
– Второй пошел, – скомандовал я, становясь на платформу; поймал веревку, брошенную Пригоршней.
Мы сейчас напоминали неандертальцев, обнаруживших танк. Вместо того, чтобы пользоваться рычагами, лазаем по нему с веревками, пришельцев ищем. Интересно, натовцы, охотившиеся за картой, знали, что Зерно – не единственное ценное, что тут есть? К примеру, исполнитель желаний, в котором излечилась Энджи. Нет уверенности, что он работает, но все же… И аппарат под землей, похожий на звездолет. Вряд ли это космический корабль, может лаборатория. Но то, что ее создали не люди, сомнений уже не вызывает.
Энджи не обманула: едва я повис на веревке, как платформа подтолкнула в пятки, но не стала опускаться, а так и упиралась снизу, пока я не вылез и не сошел с нее.
Предзакатное солнце ослепило, и я прищурился, сморгнул навернувшиеся слезы и поставил ладони козырьком. Энджи улыбалась, Пригоршня жадно смотрел на артефакты, и бормотал:
– Мы ж все не унесем, ёлки-палки! Вот где броневичок не помешал бы. Такой броневичок, с грузовым отсеком для артефактов, – размечтался он. – Ты представляешь, сколько тут денег?
– Ну, – я прищурился и перевел в валюту, понятную напарнику. – Много тысяч пригоршней долларов. Вопрос, а что ты с деньгами делать будешь? Только не говори, что Зону бросишь?
– Женюсь, – улыбнулся он и обнял Энджи. – Она сказала, что подумает.
– Спасибо, я еще пожить хочу, – она шагнула в сторону. – Еще скажи, что детишек заведем, будто я не знаю, что за дети у сталкеров рождаются.
– Один стоит перед вами, – сказал я и напомнил: – Давайте набивать закрома хабаром, чтоб до темноты выбраться и заночевать в безопасном месте. Коротать ночь наедине с погибшей цивилизацией, согласитесь, неуютно.
– Мало контейнеров взяли, – пожаловался Пригоршня, снял рюкзак и разложил их на земле.
У него их было десять, из них шесть на пять отсеков, остальные на три. И у меня шесть по пять. В итоге мы сможем унести семьдесят два артефакта не считая Зерно.
– Ага, и так чуть не крякнули. Дорогу мы знаем, если что, сделаем еще пару ходок.
– Мимо «скрута»? – прищурился Никита.
– Да. Мы теперь знаем, как его разряжать. Итак, приступим, чтобы время не терять?
Глаза разбежались, в душе проснулся жлоб с алчным взором, который ни о чем, кроме поживы, думать не может. Закидав стальной овал землей и травой, чтобы враг не обнаружил вход в подарок исчезнувшей цивилизации, я шагнул в сторону, присел на корточки, раздвинул высокую траву и сразу же заметил «кровь земли» – сплав из почвы и живых существ, попавших под воздействие аномалии «ядовитый туман». Если бы я гулял в окрестностях Любеча, то взял бы его, не раздумывая, сейчас же решил не размениваться на мелочи и искать что-то более дорогое.
Пригоршня издал радостный возглас:
– Иди, иди сюда, моя прелесть!
Я обернулся: Никита сидел на корточках и улыбался мерцающей «золотой монете», точно любимой девушке. Вот это – стоящая находка! Порожденная гравитационными аномалиями, да-да, именно несколькими взаимодействующими, артефакт создает антигравитационное поле и способен значительно уменьшить вес рюкзака. Штука редкая, дорогая и очень нужная, правда, радиоактивная. Но если активированную «монету» носить вместе с артом «сверток», то полезные свойства последнего нейтрализуют радиацию.
Если «монета» – артефакт заметный, излучающий золотистое свечение, то «сверток», о котором я подумал минуту назад, чуть не попрал подошвой берца. Шагнул назад, поднял артефакт и отнес на пятачок платформы, заваленный сорванной травой. Пусть полежит, я пока поищу, может, и мне «монета» попадется. Что это там мерцает, прикрытое листьями подорожника?
«Пламень». Ерунда дешевая и малополезная – своего рода батарея, которая поддерживает рядом с тобой комнатную температуру. Больше пяти штук «деревянных» за него не дадут.
Мое внимание привлекло синеватое свечение. Сердце забилось чаще. Вот это, действительно «моя прелесть»! «Реаниматор» или в народе «светлячок» – шар, похожий на огромную жемчужину, с кулак размером. Ускоряет метаболизм, воскресить не воскресит, но на ноги после тяжелого ранения поставит. Говорят, раны затягиваются за минуту.
Пригоршня снова издал возглас.
– Что у тебя? – спросил я, охваченный азартом.
– «Синий лекарь», – торжественно произнес он и продемонстрировал голубой округлый кристалл, похожий на аквамарин.
Я решил его немного подразнить:
– Глянь сюда! «Светлячок»!
Пригоршня хлопнул себя по бедру, чуть добычу не выронил:
– Ай, Химик, ай, счастливец! Ну ничего, ща я тебя уделаю, – он принялся рыскать в траве, как ищейка, взявшая след, каждый раз громко радуясь находке.
Энджи, оказывается, тоже взяла контейнер и вместе с нами искала по окрестностям. Молодец, девочка, своего не упустит.
Не прошло и получаса, как я натаскал артефактов, как белка – орехов.
Никита чах над своей пригоршней артефактов, которые обещали обернуться пресловутой пригоршней долларов.
Энджи уже управилась и с интересом наблюдала за нами.
– Не жалеете, что пошли со мной? – спросила она.
Никита ответил неожиданно:
– Жалеем. Как выбрать, что с собой брать? Столько всего, если оставишь – душа разорвется.
– Что сердце разрывается, слышал, а что душа… – Хмыкнул я, сбивая пафос. – Выходит, она у тебя маленькая и, как бы это сказать, определенной вместимости.
– Да ладно тебе, можно подумать, самому не обидно, что столько добра пропадает!
– Друг, убей в себе хомяка. Собирайся и – ходу. Посмотри, солнце уже клонится к горизонту.
В отличие от Никиты, я лишнего не брал и потому не мучился проблемой выбора. Да, хабар получился знатный, иной раз за полгода столько не соберешь: пять «золотых монет», четыре «светлячка» и «свертка», три «ока», столько же «ежей», что придают сил и бодрости, остальные артефакты дешевле, взял я их парами. И это только известные! Пока искал, обнаружил арт, похожий на клок шерсти, второй – на веревку, третий – на расплавленное ядовито-желтое стекло. Брать их, естественно, не стал, вдруг пустышками окажутся. Пройдет время, все устаканится, и мы с Пригоршней непременно сюда вернемся.
Нацепив рюкзаки, мы разом обернулись к серым камням, мучимые одной мыслью: а если попробовать и все-таки загадать самое сокровенное желание? Пригоршня облизнулся, качнул головой и устремился вперед широким шагом – подальше от соблазна.
Топая вслед за Пригоршней, едва волокущим набитый рюкзак, я мысленно подсчитывал прибыль. Арты, что принимаются дешевле, чем за восемь штук, я не брал. В среднем цена каждого колебалась в пределах десятки, если даже по нынешним ценам сдавать, получалось пятьсот штук! Да мы богачи!
– Пригоршня, – проговорил я. Никита обернулся. – И ты, Энджи, никому ни слова об этом месте, а то мы не жильцы.
– Да понятно, – вздохнула девушка.
Пригоршня пыжился и кряхтел, не помогали даже артефакты, облегчающие груз. Набил рюкзак, как хомяк – щеки.
Расслабляться не стоило: мы приближались к поляне со «скрутами», нам предстояло найти жаб, чтоб обезвреживать ими аномалии. Я рассчитывал, что к сумеркам мы доберемся к натовской базе, в окрестностях которой полно разваленных домов, которые удобно использовать для ночлега.

* * *

Обратный путь давался быстрее: мы примерно знали, чего ожидать, как бороться с опасностью, и окрестностей базы достигли засветло. Сама база осталась западнее, мы облюбовали одноэтажный дом на перекрестке заросших травой грунтовок, в которых потоки воды прорыли небольшие овраги.
Ни окон, ни дверей в доме не было – одни проемы остались. Я шагнул внутрь с винтовкой наготове – вдруг какая тварь там прячется? Но дом был пуст. Деревянные балки прогнили и рухнули, пробив потолок, и сквозь дыру просматривалось сереющее небо с бегущими облаками.
Здесь решили устроиться на ночлег, Пригоршня сходил в лес, наломал хвороста, я развел костер. Энджи уселась в угол и нахохлилась, уставившись на ПДА, который все еще не работал.
Потрескивал костер, выбрасывая в воздух снопы искр. Энджи, погрустнев, завороженно смотрела на танец огня. Я стоял возле уцелевшей стены с винтовкой наготове и ловил себя на мысли, что больше всего думаю о здоровье Энджи. Сработал исполнитель желаний или нет? И вообще, стоит ли ей доверять, или ночью она попытается перерезать мне глотку и забрать Зерно?
Кстати, о Зерне. Оно было у меня, и я решил повнимательнее рассмотреть артефакт. Осторожно извлек его из рюкзака, ощутив приятную теплую тяжесть. Зерно слегка светилось, как остывающие угли под слоем пепла. Оно состояло из двух половинок, между ними – щель…
– Дай-ка. – Никита отобрал у меня артефакт, задумчиво покрутил, постучал согнутым пальцем – раздался глухой звук, Зерно не было полым. – Занятная фиговина. Ничего подобного не встречал.
Без всякого почтения он поскреб уникальный артефакт ногтем.
– Твердый, теплый. Рукотворный.
– Вообще-то, – включил я режим зануды, – «артефакт» и значит – сотворенный человеком. Не природное образование. Это мы «артефактами» что угодно, от жгучего пуха до «светлячка» называем. А ведь к их появлению человек причастен… опосредованно.
– Короче, – зевнул Пригоршня и подбросил Зерно в воздух.
Поймал и снова подбросил.
– А чего – короче… Короче: Зерно – не порождение Зоны. Его кто-то сделал.
– Спасибо, Капитан Очевидность! – с ехидцей отозвалась Энджи.
– И в этом – его уникальность, – продолжал я. – Значит, можно предположить, что Зерно и правда является зародышем Зоны. И если его…
– Оплодотворить! – подсказал Пригоршня и жестами обозначил, как именно.
Энджи фыркнула.
– И если его посеять, – я все еще пытался донести до спутников мысль, – Зона прорастет в другом месте. Надо только узнать, как его активировать, но это должно быть что-то интуитивно понятное. Например, настоящее зерно, когда прорастает, разрушается.
– А что дальше, как думаешь? – заинтересовалась девушка.
– Не могу знать! – я развел руками. – Но могу нафантазировать. Например, Зерно пробивает брешь в пространственно-временном континууме. Законы физики, построившись, идут в лес, возникает аномальное излучение… Мы же не знаем, откуда оно, вдруг из параллельной вселенной… Появляются аномалии, артефакты, мутирует зверье. Или не мутирует, а пролазает из других миров. Потом разрушение локализуется, брешь в континууме затягивается, излучение слабеет, законы физики более-менее возвращаются, и получается новая Зона.
– Ух ты. – Энджи аж рот раскрыла. – Тебе бы в писатели пойти.
Я отобрал у Никиты Зерно и убрал на место – от греха подальше. Энджи снова загрустила, лицо стало еще печальнее, чем до этого.
Пригоршня суетился возле нее и занимался исконно женским делом: накрывал на стол. Заметив, что объект страсти в печали, он подсел ближе и протянул ей бутерброд с красной икрой, приговаривая:
– Чего ты такая? Опять плохо?
В ответ она мотнула головой и грустно улыбнулась:
– Нет, чувствую я себя превосходно, как заново родилась.
– Что же тогда? – не унимался он.
Энджи скользнула по мне взглядом, облизнула губы, отвернулась:
– Исполнитель желаний забирает самое дорогое взамен того, что дает. Вот я и думаю, что потеряю. В принципе, очень мало того… и тех, кем бы я дорожила.
– Да лааадно. Главное, ты живая, остальное фигня.
Девушка взяла бутерброд, откусила, запила водой из фляги. Я отогнал мысль о том, что она боится потерять меня, заставил пробудиться здравый смысл и попытался внушить себе, что на самом деле все гораздо хуже. Энджи – агент, как и Вик, в ее задачу входит прикинуться невинной овечкой, причем очень эффектной, очаровать нас с Пригоршней, а когда мы получим артефакт, забрать его, а нас отравить или усыпить и прирезать ночью. Нет, резать необязательно – подмешал снотворное, сделал дело и смылся, а нас, спящих аки младенцы, ночью растерзают мутанты.
Так что надо быть бдительным, не пить того, что она предлагает, и не есть. Вот к фляге на поясе она точно не подобралась, воды должно на некоторое время хватить. Не исключено, что несколько ночей нам ничего не угрожает: Энджи – сталкер неопытный, мы ей пока нужны. А когда начнутся хоженые относительно безопасные места, стоит удвоить бдительность.
Однако Энджи грустила у костра, обхватил колени руками, и не спешила выполнять функцию разведчика. Еще меня давно интересовало, почему не нашлось желающих усыновить такого милого ребенка.
В детдомах, как правило, остаются отморозки и инвалиды, на здоровых детишек всегда отличный спрос. Задавать такой вопрос я, естественно, не стал.
Никита подкинул в костер хворост – огонь зашипел, в мою сторону повалил густой дым, и я сместился, вгляделся в темноту, прислушался. Лес скрипел, шуршал и охал, возились грызуны, что-то щелкало и попискивало. Интуиция молчала.
Энджи оживилась, взяла приготовленный Пригоршней бутерброд, встала и протянула мне:
– Вот, возьми. Еще у меня есть томатный сок. Хочешь?
Я подобрался. Вот он, момент истины! Наверняка она берегла сок со снотворным или чем похуже для нас.
– Нет, спасибо, потом.
Она пожала плечами, достала из рюкзака тетрапак, разлила по стаканчикам сок, сразу же опустошила один и посмотрела с вызовом. Пригоршня взял свой, поднес к губам и собрался выпить.
– Никита, – напряженно проговорил я. – Иди сюда, там что-то есть!
Если он-таки соберется его выпить, придется вмешиваться прямо. Пригоршня отставил стакан, вскочил и метнулся к оконному проему.
– Что?
– Вон, там, в кустах, похоже, мимикрант, – проговорил я громко. – Пойдем, посмотрим.
– С ума сошел? – возмутился он.
Я шепнул на ухо:
– Сок не пей, там снотворное, понял?
На лице Пригоршни промелькнуло недоумение, но он все-таки сообразил, что надо делать:
– Давай посмотрим, а то ночью набежит, лучше сейчас его пристрелить, – и направился к выходу.
Энджи насторожилась, приготовила пистолет. Я зашагал за ним и, едва мы немного отошли от дома, прошептал:
– Не доверяй Энджи, ей нужно Зерно. Я не уверен, но лучше перестраховаться. Сделай вид, что выпил сок, а сам незаметно выплюни.
Он кивнул и сказал нарочито громко:
– Ну и глючит тебя, Химик, ха! Это ж кроты.
– Отбой тревоги, – сказал я, вернулся, отхлебнул из стаканчика, сделал вид, что проглотил сок, а сам выплюнул его, перегнувшись через оконный проем.
Пригоршня вообще не спешил, держал стакан в руках и смотрел на Энджи с тоской и подозрением. Надо отдать ей должное, играла она отменно. Или просто не следила за нами, благодаря чему Пригоршня незаметно вылил томатный сок за кучку кирпичей.
Девушка зевнула и принялась расстилать спальники, приговаривая:
– Чувствую себя сухофруктом. Утомил меня переход, пожалуй, посплю, – она чиркнула молнией, застегивая мешок, и демонстративно отвернулась к стене.
– Первую треть ночи дежурю я, вторую – Пригоршня, потом, Энджи, придется тебе, слышишь?
– Конечно, – пролепетала она и завозилась, принимая удобную позу.
Пригоршня улегся рядом, окуклился и тотчас захрапел. Я привалился к стене, не выпуская из рук винтовку. Костер прогорел, дымок вытягивало через крышу в кровле, алели угли, то там, то здесь вскидывалось пламя и сразу угасало.
Через провал в крыше я смотрел на облака, неторопливо наползающие на звезды, прислушивался к ночному лесу. Вдалеке выли то ли волки, то ли псы, ухал филин. Слава богу, мутанты не интересовались нашим убежищем.
Свой спальник я оттащил к другой стене, засунул туда рюкзак, отошел, полюбовался муляжом: похоже на спящего на боку человека. На верхушку рюкзака нацепил кепку, покосился на Энджи: вроде бы, она спала. Но даже если нет, лежа лицом к стене, не могла видеть, что я делаю. Даже если перевернется, не рассмотрит в темноте, когда окончательно прогорит костер.
Не прошло и пятнадцати минут, как она перевернулась на спину, но глаз не открыла. Неужели решила убрать нас сегодня ночью? До чего же не хотелось в это верить!
Дежурилось так спокойно, что клонило в сон, но сегодня, похоже, предстоит бессонная ночь. Когда веки начали слипаться сами собой, я растолкал Пригоршню, вывел на улицу и прошептал:
– Прежде, чем будить ее, поднимешь меня, понял? Не хочу я, чтобы она с двумя спящими наедине осталась… Мало ли. А вот ввести Энджи в заблуждение, чтобы она думала, что мы оба дрыхнем без задних ног, не помешает. Ты поспишь, я понаблюдаю, как она себя ведет, когда мы не видим. И не хочет ли, главное, нас поубивать.
Никита тяжко вздохнул. Я продолжил:
– Да, Никита, мне тоже этого хочется. Ошибиться.
Пришлось вытаскивать из спальника рюкзак. Срубило меня, едва я принял горизонтальное положение. Казалось, только глаза сомкнул – и Пригоршня трясет на плечо.
Титаническим усилием воли заставил себя сесть, потом встать. Свернул куртку, сложил, имитируя согнутые ноги, сунул в спальник, потом – рюкзак. Передавил его посередине – это видимость талии. Вместо головы – походный казанок с кепкой. Вроде, похоже на человека. Потянулся к винтовке и вышел из развалюхи в черноту, привалился к стенке и потер глаза, глянул в оконный проем: Никита пытался поднять Энджи, она стонала, отмахивалась, но в конце концов проснулась, отошла к стене и села на четвереньки. В тусклом свете фонарика не было видно ее лица, он позволял рассмотреть лишь силуэты предметов, и это хорошо.
Ощутив мой взгляд, она вскинула голову и пристально всмотрелась в черноту – я отпрянул. Зашуршал спальником Пригоршня и, пожелав Энджи спокойной ночи, засопел.
К счастью, между кирпичами в стене обнаружилась щель, через которую я наблюдал за девушкой. Она пересела под полудохлый фонарик, я присмотрелся и с удивлением обнаружил, что она переменилась, словно с ее лица содрали пленку легкой стервозности и смазливости, нос заострился, глаза стали стылыми, цепкими, но, несмотря на произошедшие перемены, Энджи осталась бесконечно печальной.
Она то и дело вертела головой, озиралась. Встала, протопала к окну, где я недавно стоял, выглянула, но ничего не увидела в темноте. Вернулась на пост, села, поджала ноги и обхватила их. Так она сидела с полчаса, будто восковая фигура. Сначала подумалось, что она заснула – открыты или закрыты глаза, было не рассмотреть. Но вот она завела прядь волос за ухо, покосилась на храпящего Пригоршню, перевела взгляд туда, где лежал муляж, изображающий меня.
Интересно, ей видно, что там – не человек? Если присмотреться, это нетрудно заметить: он не дышит, не сопит и не шевелится. Но я вообще не храплю во сне и почти не ворочаюсь, трудно что-либо заподозрить.
Встала, подошла к муляжу, огляделась. На душе похолодело, я осторожно поднял «глок», готовый взять ее на горячем. Но девушка не целилась в меня: дуло пистолета было опущено. Просто стояла, смотрела с тоской и шевелила губами, будто разговаривала со мной.
От сердца отлегло: не собирается она меня резать. Или просто не может решиться? Подождем, что будет дальше. То ли она не желала мне вреда, то ли беззвучно высказала все, что думает, и вернулась на место.
Н-да. Все равно непонятно, друг она или враг? Вдруг девчонка просто на меня запала?
– Энджи! – позвал я шепотом.
Девушка вскочила и принялась водить пистолетом из стороны в сторону.
– Это Химик, – проговорил я уже громче.
Она уставилась на муляж, вскинула брови и прижалась к стене, готовая отражать натиск проклятого морока.
– Сопротивление бесполезно, – продолжил глумиться я. – Отложи пистолет в сторону и сдавайся. Мне известно все о твоих темных планах.
Она тихонько выругалась и сплюнула. Похоже, все-таки она выздоровела: черные круги под глазами исчезли, появился здоровый румянец и блеск в глазах. Ну, вот и славно.
– Энджи, только не стреляй, позволь мне зайти, – проговорил я с улыбкой на губах. – Там, в спальнике, муляж, я на разведку ходил.
Она бочком придвинулась к муляжу, толкнула его ногой – зазвенел покатившийся котелок, кепка перевернулась.
– Идиот, – бросила она зло.
Сначала я высунул из укрытия винтовку, потом руку и наконец вылез сам.
– Извини, если напугал.
Энджи смотрела с упреком и молчала. Так ни слова и не сказала, пока я готовился ко сну. Залез в спальник, но заснуть не получалось: постоянно мерещилось, что она подкрадывается с ножом, и встал я измученный и усталый. Зато Пригоршня выглядел вполне отдохнувшим.
Я заправился кофе, съел плитку черного шоколада – вроде, помогло. Пообещал себе, что активирую артефакт, придающий сил, если совсем тяжко будет.
– Куда пойдем? Через желдаков? – проговорил Пригоршня с набитым ртом.
Я развернул карту и покачал головой:
– Там опасно появляться, они не самостоятельные личности, начальство мы убили – мало ли, кто встал на его место. Думаешь, второго Вика не найдется? Лучше обойти поселок по широкой дуге.
– Поддерживаю, – сказала Энджи, допивая томатный сок, который я счел отравленным.
Интересно, она поняла, почему я исчезал ночью? Да, наверное, умная ведь девочка, и именно поэтому сейчас на нас не дуется. На моем месте она поступила бы так же.
Спешно позавтракав, мы надели рюкзаки и продолжили путь. Впереди шел Пригоршня, за ним – Энджи, я замыкал. Почувствовав себя лучше, девушка забрала часть своих вещей и набила свой рюкзак, но многодневный недосып все-таки давал о себе знать, и ноша все равно казалась неподъемной, лямки натирали плечи, хотелось лечь и умереть. Но ничего, самое трудное позади, остался последний рывок, который трудный самый.
И еще появилась тревога, обреченность какая-то. Не скажу, что переход дался легко, Шнобель погиб, мы чудом избежали смерти, но возникало ощущение, что худшее впереди. Сначала я напряженно озирался, потом немного расслабился – все-таки сказывался недосып.
В кино часто можно увидеть расхожий штамп: звучит выстрел, с жужжанием проносится над головой пуля вражеского снайпера, и главный герой, крикнув что-то героическое – например, «Снайпер!» или «Ложись!» бросается на землю, попутно сбивая с ног пышногрудую спутницу.
В жизни, как это обычно бывает, все совсем по-другому. Пуля из снайперской винтовки летит куда быстрее звука – поэтому выстрел, который ты услышал, уже не твой. Эту нехитрую истину я прочувствовал в полной мере, когда что-то маленькое и зудящее, как комарик, взбило фонтанчик грязи у меня под ногами – и только через секунды полторы я услышал негромкий хлопок.
Мне даже в голову не пришло, что это был выстрел, и что стреляли именно в меня – идешь себе спокойно, возвращаешься домой с добычей, на горизонте маячит ломаный силуэт заброшенной электростанции, рюкзак привычно оттягивает плечи, под ногами похрустывают ветки, и тут на те – снайпер.
Проще говоря, я слегка затупил. Впал в ступор, если выражаться научным языком. Благо, Пригоршня, не столь обремененный интеллектом, а потому обладающий более отточенным рефлексами (и, скажем прямо, большим боевым опытом), среагировал быстро и четко.
– Лежать! – заорал он тоном кинолога, отдающего приказ упрямому ротвейлеру, и одним прыжком сшиб с ног и меня, и Энджи.
Тут-то я и посочувствовал всем пышногрудым блондинкам Голливуда, которых спасали аналогичным образом – когда в тебя врезается туша Пригоршни, ребра хрустят, а спина вот-вот переломится, особенно при приземлении в кусты, да еще и не снявши рюкзак.
– Фак! – успела пискнуть Энджи, подмятая и почти раздавленная Пригоршней. Одной рукой Никита прижимал девчонку к земле, а другой – поправляла свою ковбойскую шляпу.
Перед моим носом взвился еще один фонтанчик грязи. «На излете достала, – подумал я. – Стреляют издалека!»
С момента выстрела до донесшегося хлопка прошло полторы секунды. Скорость звука в воздухе – триста метров в секунду. Итого – метров пятьсот. Для снайперки – фигня, даже из СВД обычным патроном нас бы сняли, как куропаток. Вывод: стреляют из обычной штурмовой винтовки, причем малокалиберной – пять сорок пять или пять пятьдесят шесть…
– Не снайпер, – пришел к такому же выводу Пригоршня. – Засада?
Он по-пластунски отполз с дорожки и залег за поваленным бревном. Энджи он тащил за собой, легко, как куклу. Девчонка успела вытащить «глок» и теперь растерянно махала пистолетом, не зная, куда целиться.
– Вряд ли, – ответил я. – Засада подпустила бы нас поближе и накрыла перекрестным огнем. Скорее, у какого-то часового сдали нервишки, вот он и пальнул.
– Придурки! – прошипела Энджи, и непонятно было, кого она имеет в виду – нас с Пригоршней или неведомого противника.
– Может, обойдем? – предложил я. – Неохота ввязываться.
Пригоршня задумался.
– Нет, – он покачал головой. – Жалко время терять. Пока будем переть по бурелому, еще в аномалию какую-нибудь вляпаемся. Или на мутантов нарвемся. А там явно какие-то сопляки засели. Сейчас мы их вынесем по-тихому, и дальше пойдем. Зерно надо доставить.
Я пожал плечами (а лежа сделать это не так-то просто). Рациональное зерно в словах Пригоршни было. Ну кто нас мог ждать на заброшенной электростанции? Сталкеры-самоучки со слабыми нервишками? Желдаки, деревню которых мы огибали по широкой дуге?
Я и предположить не мог, как ошибался…
Электростанция, по-видимому, была тепловой – торчала высокая, щербатая сверху, точно шахматная ладья, труба котельной, а вот силовой установке не повезло: что-то там взорвалось в незапамятные времена, и из черной, закопченной кирпичной коробки без крыши лезли наружу гнутые металлические прутья и ошметки турбины, раздутой изнутри.
Зато трансформаторные блоки уцелели, поблескивая на солнце фарфоровыми предохранителями, от которых тянулись провода к ржавому скелету вышки электропередач.
Где-то между трансформаторных будок, а их насчитывалось тут десятка три, в образованном ими лабиринте и засел вероятный противник – а слабонервный стрелок, по моим расчетам, должен быть либо на крыше угольного склада, либо на вышке ЛЭП.
Когда расстояние до электростанции сократилось до метров ста (снайпер-самоучка больше не стрелял), мы с Пригоршней обменялись серией жестов.
«Обходим по периметру» – велел я. «Опасно», – ответил Пригоршня, – «Мины!».
Я поднес бинокль к глазам. И правда: на грунтовой дороге, опоясывающей электростанцию, виднелись усики противопехотных мин. Эк они тут окопались.
«Идем напрямик», – принял решение я. Пригоршня кивнул. Энджи наконец-то убрала «глок» и перетащила со спины на грудь пистолет-пулемет, аккуратно щелкнув предохранителем.
Я отсоединил магазин своей М-4, проверил наличие патронов – полный, – постучал об плечо, есть болячка у «эмочных» магазинов: патроны сидят не очень плотно, надо «утрамбовать», расстегнул ремешки у магазинных подсумков на разгрузочном жилете.
Пригоршня поплотнее натянул шляпу на уши и ухватил свой шайтан-дробовик АА-12.
Идти в лобовую атаку без предварительной разведки – не лучшая идея, но… Поняли мы это слишком поздно.
Идея наша заключалась в том, что я пойду первым, выманивая противника из укрытий, Пригоршня меня прикроет из своей пушки, а Энджи, как самая легко вооруженная, будет на подстраховке.
Мы не рассчитали силы противника.
Стоило только высунуться из-за угла ближайшей трансформаторной будки и дать короткую очередь из М-4, как мне ответили, да так убедительно, что едва не разнесли укрытие вдребезги.
– Твою мать! – успел выкрикнуть Пригоршня, прежде чем шквал огня, обрушившийся на соседнюю будку, за которой он укрывался, заставил его залечь.
Да, похоже, мы нарвались не на шпану, а тяжело вооруженный отряд человек эдак из двадцати или даже больше. И снайпер, стрелявший по нам, вовсе не психанул, а предупредил, мол, сюда не суйтесь. Мы же предупреждению не вняли и вляпались по самое не могу.
Диспозиция: лабиринт из будок, обнесенный забором из сетки-рабицы. Будок – пять на пять, то бишь двадцать пять. Ширина прохода около двух метров. Высота будки метра два с половиной, плюс фарфоровые предохранители, от которых тянутся провода к вышке ЛЭП. Нас трое, их – десятка два как минимум, и вооружены они, судя по звуку выстрелов, не только винтовками, но и пулеметами.
Влезли мы, как кур в ощип. Как крысы в лабиринт. Спугнуть их хотели, как же!
А самое печальное, что где-то на второй минуте боя, если так можно назвать наши попытки огрызаться в ответ на шквальный огонь, раздались пулеметные выстрелы. Вот чего нам не хватало для полного счастья!
Я отцепил от жилета гранату Ф-1, выдернул чеку, досчитал до двух и метнул «лимонку» по высокой дуге. Граната взорвалась прямо над лабиринтом, заставив затаиться обнаглевшего от численного превосходства противника. Я же тем временем высунулся, пальнув для острастки из «эмки» и огляделся.
Самым неприятным сюрпризом оказался станковый пулемет «Браунинг» калибра двенадцать миллиметров, укрепленный на крыше одной из будок.
Шутки кончились. Из этой машинки нас порубят в мелкую капусту. Нашинкуют и не спросят даже, как звали.
– Надо валить! – проорал я.
– Поздно! – также на повышенных тонах ответил Пригоршня.
С тыла, где была только легковооруженная Энджи, нам перекрыли дорогу деловитые ребятишки в «мультикаме» и с «массадами» наперевес.
– Give it up! – рявкнул кто-то в мегафон. – Surrender your weapons! Cease fire! Surrender or you will be shot! Now!
– Чиво-о?! – озверел от буржуинской речи Пригоршня и выпустил очередь из АА-12. Нехилую такую очередь, в сорок патронов.
Противник попадал. Но, кажется, никто не пострадал.
– Thanks, Angie, finish them! – велел крикун, и я инстинктивно повернулся к девушке.
Ей велено нас кончать, но чего же она медлит?
Она больше не пряталась, стояла под шквальным огнем, и натовцы, естественно, ее щадили, своя ведь. Наверное, она их на нас и вывела. Почему-то рука не поднималась ее пристрелить. То ли тому виной растерянность на ее лице, то ли все никак не сдохнущая вера в человечество.
Ругнувшись, она присела, выстрелила по натовцам и юркнула к Пригоршне. И что это значит? Девочка передумала?
– Не парься, я с вами, – крикнула она, выглядывая из укрытия, и сдула прядь волос, выбившуюся из прически.
Надо же, выходит, не надо добивать остатки веры в человечество? Почему-то от этой мысли пробудилась радость, граничащая с азартом. Захотелось выжить во что бы то ни стало. Любой ценой.
– Сдафайтесь! – повторил мегафон по-русски с сильным акцентом. – Слошите орушие и ми вас не троньем! Сопротифление бесполесно! Отпустите дефушку!
Пригоршня ответил малым шлюпочным загибом и двумя короткими очередями из «эмки». Я поддержал его начинание, в результате чего мегафон заглох, а натовцы ответили ураганным огнем. Краем глаза я следил за Энджи: она и не думала нас убивать, наоборот, самоотверженно палила по натовцам. Н-да, неожиданный поворот сюжета.
Пришлось срочно менять дислокацию, благо, в лабиринте будок места для маневра пока хватало.
Пригоршня щедрой рукой раскидал по сторонам четыре светошумовые гранаты и две – осколочные, и, пока американцы приходили в себя, сменил магазин в АА-12.
– Вляпались, – констатировал он. – Окружили. Суки.
Пригоршня был лаконичен и суров. Энджи развернула его мысль:
– Нам некуда отступать. Либо мы сдадимся, либо вас убьют, вы мне понравились, и я этого не допущу. В любом случае, Зерно мы не спасем. Лучше сдаться.
– Москали не сдаются! – рыкнул Пригоршня. – Хохлы тоже!
– Это глупо! – настаивала на своем Энджи. – Лучше быть живой собакой, чем дохлым львом. Надо сдаваться.
– Натовский хлеб отрабатываешь? – проговорил я. – Продалась за тридцать серебряников?
– Пффф, я не хочу, чтобы вы умерли, и пытаюсь сохранить ваши жизни.
– Надо прорываться, – сказал я. – Не факт, что если мы сдадимся, нас тут же не расстреляют. Слишком лакомый кусок. А мы слишком неудобные свидетели.
– Легко сказать! – хмыкнул Пригоршня.
– Если не сдадимся, то что? – спросил я у Энджи. – Пристрелишь нас? Ну, попробуй. Или мы тебя кончим, или свои тебе премию выпишут.
Она качнула головой:
– Если придется выбирать между вами и ними, то я с вами. Эти сволочи… Долгая, в общем, история. Просто ищу способ, как нам выжить. Может, отдать им Зерно и пусть валят? Нет, эти потом из-под земли достанут. Так что придется уповать на чудо, – она удобней перехватила пистолет-пулемет.
– А если тебя в заложники взять? – спросил я.
– Не, не поведутся.
– Значит, надо прорываться, – повторил я.
Пригоршня воскликнул:
– А как? У них вон пулемет! А у нас жалкие пукалки.
Это у него-то пукалка – АА-12! Десантура, ему гаубицу подавай, как минимум. А лучше атомную бомбу… Кстати, о бомбе. А что это там за здания приземистые между котельной и лабиринтом трансформаторов? Уж не аккумуляторные ли батареи?..
Понятно, что никакого тока тут нет, но если батареи свинцово-кислотные… а никаких других тут быть не может… то мы еще повоюем. Ведь, как мы помним из школьного курса физики, выделение тока в свинцовых аккумуляторах сопровождается разложением воды на кислород и водород – весьма горючую смесь. В остатке же – концентрированная серная кислота, тоже штука весьма неприятная. Вопрос только в том, как давно пользовались этими батареями, как низко упал уровень раствора кислоты под электродами, и сколько горючего газа скопилось в этих минах замедленного действия.
Еще один вопрос: как заставить их сдетонировать, строили-то батарею еще в советские времена, на совесть, ее «лимонкой» не возьмешь…
Но тут меня осенило. Пулеметчик и его двенадцатимиллиметровый «Браунинг» – лучше средство для подрыва батареи! Надо только придумать, как заставить противника открыть огонь по батарее и, когда электростанцию захлестнет огненно-кислотный ад, самим очутиться подальше от нее.
Пока я думал, Пригоршня успел опустошить еще один магазин АА-12 и метнуть парочку гранат. В ответ будку, за которой мы прятались, будто атаковал рой разъяренных ос.
– Give it up, motherfuckers! – орали американцы.
– Да пошли вы! – отвечал им Пригоршня, продолжая палить.
– Это бессмысленно! – вопила Энджи. – Они нас перебьют, их же десятки!
Тут уж я не выдержал. Отстреляв, что называется, для острастки, полмагазина из «эмки» в сторону противника, я обернулся к девице и сурово сказал:
– Слушай, красавица! Мы в Зоне, так? А тут демократия не работает. Тут работают другие законы. Законы выживания. Сдаваться – не выход. Надо драться. До конца. Поняла? Если ты не с нами – вали отсюда. Сами справимся. Нет, сиди и помалкивай.
Она закусила губу и кивнула. Вот и слава богу.
– Пригоршня! – рявкнул я озверевшему десантнику. – Слушай сюда! Есть идея!
– Ну?! – он выкатил глаза, меняя магазин.
– Надо отвлечь их внимание! – проорал я. – Лупи из дробовика по предохранителям! Вот по этим фарфоровым штуковинам! А ты, Энджи, прикрой меня! Поняла?!
Они оба кивнули, как китайские болванчики. Я мысленно перекрестился, правду говорят, что в окопах под огнем не бывает атеистов, и ломанулся вперед. За спиной гулко забабахал АА-12.
Следом раздался фарфоровый звон. Если я все верно рассчитал, то на головы американцам сыплются тысячи мелких, но острых осколков, а оборвавшиеся провода хлещут, точно щупальца взбесившегося Ктулху, и натовцам не до меня.
Вслед мне кто-то пальнул, но мимо, и я благополучно добрался до аккумуляторной батареи. Ну, тут начинается самое интересное. Выпрямившись во весь рост, я вскинул «эмку», прижал приклад к плечу и короткими отсечками по три выстрела выпустил весь магазин по пулеметчику, заставив его залечь.
Когда «эмка» сухо щелкнула, я выхватил «глок» и, стреляя на бегу, продолжил дразнить врага.
И наши заокеанские друзья повелись на провокацию!
Пулемет на станине нехотя развернулся и плюнул огнем. Эх, мужики, плохо вы в школе учились! Звук был, как от разрываемой простыни. За спиной у меня что-то глухо зазвенело. Еще одна такая очередь, и первая же искра покажет, сколько газу скопилось в батарее.
Так быстро я никогда не бегал.
Параллельно мне мчались Пригоршня и Энджи, я слышал сухой треск ее пистолета-пулемета и мат Никиты.
А потом я перестал слышать вообще что-либо.
Долбануло так, что меня подняло в воздух и пронесло метра два, впечатав в забор из рабицы. Забор тут же повалился, снесенный взрывной волной, и по спине прокатилось что-то жаркое, обжигающее.
Это в кино герои любуются взрывами. В жизни герои утыкаются мордой в грязь и молятся, чтобы не накрыло огнем или кислотой.
А когда ко мне вернулся слух – частично, в ушах все еще били колокола, я услышал вопли и англоязычную ругань. Перевернувшись на спину, с трудом разлепил глаза (очень тяжело заставить себя не жмуриться, когда в воздухе смердит гарью и парами серной кислоты) и оценил результат своей работы.
Полдесятка «мультикамовских» солдатиков катались по земле, пытаясь сбить с себя пламя. Еще трое или четверо лежали неподвижно. На место аккумуляторной батареи виднелась дымящаяся воронка.
У «Браунинга» взрывной волной покорежило дуло.
Получилось. Если не считать контузии – почти идеально.
Кое-как я поднялся на ноги, пальнул пару раз из «глока» в сторону офигевших от взрыва американцев и, шатаясь, побрел искать Пригоршню и Энджи. Приложило меня знатно – мир кружился, тошнило, перед глазами плясали мушки, с трудом удавалось сфокусировать взгляд.
Не все американцы полегли – я замечал движение, кажется, нас пытались окружить. Хорошо, не стреляли – приходили в себя после неожиданного отпора.
Боевые товарищи нашлись на другом конце трансформаторного городка, у подножия вышки ЛЭП. Пригоршня, белый как мел, сидел, привалившись к опоре. В одной руке у него был дымящийся дробовик, а в другой – Энджи.
Девчонку подстрелили. По всей видимости – в спину. Мгновенно собравшись, метнулся к ним.
Энджи бледнела на глазах, на штаны Пригоршни капала ее кровь, в уголках губ пузырилась розовая пена. Пневмоторакс. Пробит плевральный мешок, еще пару минут – коллапс легкого и смерть. Даже будь у нас вертолет, мы бы не успели доставить ее больницу. Все, на что она могла рассчитывать – чудо, а Зона щедра на чудеса.
– Sorry, guys… – прошептала, захлебываясь кровью Энджи. – Не вышло…
– Пригоршня, – скомандовал я. – Ты пока следи. Вдруг живые остались. Не подпускай их близко, а я попытаюсь ей помочь, у нас есть «светлячки», должны сработать!
Пригоршня воспрянул и схватил дробовик, заозирался по сторонам. Американцам, потрепанным боем, было пока не до нас, и минутная передышка давала Энджи шанс.
В фильме я прямо сейчас выхватил бы контейнер со «светлячком», активировал артефакт, приложил бы к груди девушки и с радостью наблюдал бы, как она выздоравливает и набирается сил, в реальности же есть куча досадных мелочей, которые сбивают, и драгоценное время вытекает кровью сквозь пальцы.
Расстегнув рюкзак, я взял Энджи за руку. Она зевнула и закрыла глаза. Пришлось тормошить ее:
– Очнись! Энджи, открой глаза, – она нехотя подчинилась. – Говори со мной, слышишь? Не смолкай и не засыпай, сейчас я тебе помогу.
– Говорить? – она поежилась. – Как холодно.
– Да-да, только не молчи!
– Ты прости, что так. Ты ведь нравишься мне… очень. Меня растили специально под эту миссию, я ведь американка. Сдали в детдом, чтобы я прониклась ненавистью к России и Украине, я должна была вернуться в семью разведчиков… А ведь знаешь, у них не получилось. Я их не-на-ви-жу! Они предали меня, пропустили через все круги ада… И я узнала, что есть дружба, любовь… Я полюбила эту страну и возненавидела ту. Но они поставили меня в такие… условия, что выгоднее было переехать, понимаешь?
Слушая ее краем уха, я вытащил первый контейнер и проклял себя. Что не промаркировал их. Каждая секунда на счету, а где именно «светлячок», непонятно. Щелкнул замком, покосился на Энджи, жалующуюся на трудную долю разведчицы. Отбросил контейнер с «золотыми монетами», принялся открывать второй, но замок заело или просто плохо слушались пальцы. Щелк! И опять не то. Рука потянулась к третьему контейнеру. Неужели по закону подлости «светлячок» будет в последнем?
Позади, громко ругнувшись, выстрелил Пригоршня, вражеские пули чиркнули по опорам ЛЭП. Черт! Как же мало времени! Голос Энджи все слабел, наконец она прошептала:
– Андрей, ты прости, что я тебя втянула… Сама жалею. Как же холодно!
– Держись, – проговорил я, открывая контейнер. – Не молчи!
Но Энджи сомкнула веки и обмякла, задышала часто, поверхностно.
Да, вот он, «светлячок»! Сунул его в активатор на поясе, сжал холодную, влажную руку Энджи.
– Держись! – крикнул я, выхватил артефакт – круглый, похожий на огромную жемчужину, приложил к груди девушки, он засветился так ярко, что я сощурился.
Она всхлипнула, вдохнула, распахнула глаза, выдохнула и затихла. Я положил ее на спину и принялся катать артефакт по груди, стараясь не замечать лужицу черной крови, впитывающейся в землю. Энджи не дышала. Неужели опоздал? Мне не хватило нескольких секунд! Я хлопнул ее по бескровным щекам – голова мотнулась вбок, раскрытые глаза будто подернулись пленкой, зрачок расширился.
Не убирая артефакта, я попытался нащупать пульс на сонной артерии, но не нашел его. Приник к груди: ее сердце не билось. Все-таки опоздал. Разум отказывался мириться с очевидным, и я принялся делать ей непрямой массаж сердца.
Пригоршня поглядывал на нас с досадой, но боевой пост не покидал.
Поняв, что все мои усилия бесполезны, я отполз к Пригоршне, оставив артефакт на груди девушки, выстрелил в высунувшегося натовца, тот успел спрятаться.
Пригоршня сосредоточился на бое и гнал от себя мысли о смерти Энджи.
– Патроны заканчиваются, – резюмировал он. – Не отобьемся. И место тут ненадежное, надо менять дислокацию.
Я покосился на Энджи, все еще надеясь на чудо, но она лежала неподвижно, удивленно уставившись в небо. На меня будто опустился небосвод: полчаса назад все было идеально, и вот на тебе.
– Обернись, – посоветовал Пригоршня. – Посмотри на станцию, нам надо туда, там есть шанс.
– Нас окружили, – констатировал я. – Их там тьма, место ведь удобное для засады. Может, лучше в лес? Сколько их там?
– Штук пятнадцать. Ждут, суки, измором берут. Патроны экономь.
Недооценили мы противника. Рука легла на контейнер с Зерном, прицепленный к поясу. Если спрятать, они найдут его без труда. Живыми нам не выбраться. Пристрелят и с пояса снимут. А если преподнести им сюрприз? Нам все равно терять нечего.
В руку лег артефакт – бархатистый, теплый, будто живой.
– Ты что это? – спросил Пригоршня, не оборачиваясь.
– Хочу посмотреть, что будет, если уничтожить Зерно.
– Мы сдохнем, вот что будет. Так есть хоть небольшой шанс…
– Он стремится к нулю. Их слишком много, патроны на исходе. Если отдадим им Зерно, все напрасно, и ее смерть, – я кивнул на Энджи. – Тоже. Так что…
Не дожидаясь ответа, повернул две половинки Зерна в разные стороны, рассчитывая, что оно сломается, но как бы ни так. Внутри что-то щелкнуло, и ничего не случилось. Пригоршня не смотрел на меня и самозабвенно отстреливался, сдабривая каждый выстрел ругательством.
Я попытался расковырять Зерно ножом – и снова бесполезно. Оно оказалось прочнее, чем думалось поначалу. Тогда я отстегнул последнюю гранату, достал из аптечки лейкопластырь и крепко-накрепко примотал к ней Зерно. Выдернул чеку и крикнул:
– Пригоршня, ложись!
Падая, заметил, как он рухнул ничком, накрывая голову руками. Швырнул я гранату недалеко, чтобы можно было забрать Зерно, если ничего не получится. Именно об этом думал долгие две секунды, пока граната летела, и срабатывал детонатор.
Грохнуло. Боль взорвалась в голове и растеклась по телу. Показалось, что я плавлюсь, меня разбирают на атомы, при этом ни разлепить веки, ни даже вздохнуть не мог.
Хотя веки были закрыты, перед ними вспыхнули и закружились спирали невыносимо яркого света. Казалось, сейчас расплавятся нервы, вытекут глазные яблоки. Меня кружило и подбрасывало, засасывало в бешено вращающуюся воронку, сплавленную из всех цветов радуги, и странные тени протягивали ко мне длинные руки.
Последнее, что я подумал: «Получилось. Здравствуй, смерть, я славно пожил…».
Мысль оборвалась, и наступила темнота.

Эпилог

Сначала я почувствовал, что существую – не живу, нет, я просто есть, пока непонятно, в какой форме. Ни боли, ни ощущения тела – ничего. Наверное, я умер, и вишу посреди звенящей черноты.
Постепенно начали приходить ощущения: болит голова после контузии, ломит поясницу, саднят ключицы, растертые лямками рюкзака. Вроде, дует ветер, под щекой – что-то твердое. Камень? Открыть глаза пока не получается. Рядом кряхтит Пригоршня. Это что, мы вместе попали на тот свет? Что мы окажемся на том же месте, верилось с трудом, уж очень ощущения были адские.
Выстрелов не слышно, голосов – тоже. Пытаюсь пошевелиться и начинаю чувствовать свое тело, меня будто через мясорубку пропустили. Хочу позвать Пригоршню, но не могу открыть рта. Да что ж за наказание такое?
Вспоминается умирающая Энджи, и в разум вихрем врываются эмоции, кажется, они разорвут мое неподвижное тело.
С трудом удается разлепить веки. Я щурюсь и вижу серую, будто свинцовую, траву. Пригоршня ругается, желает смерти натовцам и клянется им отомстить. На душе пусто и грязно, как в комнате после вечеринки – валяются обрывки эмоций, чаяний, стремлений.
Давай, Химик, бери себя за задницу и поднимайся! Напряг мускулы, но получилось лишь перевернуться на спину и уставиться в сизое небо. Мир был черно-белым, наверное, у меня что-то с глазами: асфальтовое небо без проблеска солнца, однотонное, довольно высокие сопки, покрытые тускло-серой короткой травой. Дул несильный ветер, трава шелестела, как старая бумага.
– Засоси меня в «центрифугу»! – прохрипел я. – Пригоршня, ты видишь то же, что и я?
– Даааа! – протянул он и стащил с головы шляпу.
Я проморгался, но цвета не вернулись в мир. Высоко над нами кружили птицы, с такого расстояния даже не понятно, большие или нет.
– Куда это мы попали? Или нас глючит?
– Вот не знаю, – я осмотрелся и обнаружил свой рюкзак, раскрытые контейнеры с артефактами и винтовку. Ни Энджи, ни натовцев не было.
– Андрюха. – Никита сел на траву. – То, что там было… Она умерла, да?
На него смотреть было больно: лицо осунулось, побелело, и стало видно, что Пригоршня – не пацан, а взрослый уже мужик, многое переживший и многое повидавший. Я кивнул. В горле стоял ком.
– А мы?
Я провел рукой по траве – она была сухой и колючей, как в Крыму в августе. Только по-прежнему серой.
– Никита, ты цвета видишь?
– Что?
– Трава, небо. Какого цвета?
– Серого.
Ага, значит, меня не глючит, значит, так оно и есть на самом деле.
– Я не верю в загробный мир, – ответил я на первый вопрос друга, – я материалист. Но такого в Зоне быть не может. И американцев, заметь, нет.
– Мы что сюда… переместились?
Придерживая шляпу, Никита поднялся и осмотрелся. Я встал рядом. Ни черта не увидишь – только холмы. Надо забраться на вершину того, что повыше, осмотреться оттуда.
– А если мы переместились… Может, и Энджи переместилась? Она же была рядом?
Столько надежды было в голосе Никиты, что я кивнул с преувеличенным энтузиазмом.
– А может быть. Тогда она где-нибудь поблизости. Кажется, я понял, что это было за Зерно, – вздохнул я. – То сооружение под землей – телепорт, а двери с табличками – проходы в иные реальности. Вот нас и занесло в одну из этих… инореальностей.
– И что теперь делать? – спросил Пригоршня. – Тут хоть люди есть?
– Ничего не знаю, – я собрал контейнеры и запихнул в рюкзак, нацепил его. – Идем, разведаем, обитаем ли этот мир.
– Идем. Поищем Энджи, – откликнулся Никита.
И мы направились к ближайшей серой сопке. Что нас ждало впереди, трудно было даже представить. Но каждый наш шаг, я надеялся на это, приближал наше возвращение домой.